Дарья Михельсон
В какой-то момент возникает вопрос: спектакль Рощина – пародия на наше потребление насилия или подыгрывание ему? Фото агентства «Москва»
Когда начинается буря, все скрытое оказывается на поверхности – мусор, пыль, обломки. После шторма море мутнеет, в нем плавают пакеты, палки и пена. Смотреть на это больно. В спектакле «Буря» по мотивам Шекспира Николай Рощин выступает как режиссер и художник-сценограф, драматургическая версия создана им совместно с Михаилом Смирновым. Постановка выстраивается на ощущении: буря как свалка и как выброс токсинов.
Здесь миром правит не стихия, а цифровая атака – хаос вирусных картинок, мемов, ботов, обрывков сознания. Персонажи будто собраны из соцсетей и рилсов: не герои, а маски, клише, эхо чужих эмоций.
Хотя Шекспир заявлен как автор, быть знакомым с сюжетом его «Бури» необязательно – спектакль существует в собственной логике. Просперо (Владимир Майзингер) – маг и тиран, управляющий всем, включая духа Ариэля (Александра Урсуляк) – женщину, любовницу, подчиненную, чье единственное имущество – зубная щетка и колонка. Она мечтает сбежать, но остается. И как мы видим дальше в спектакле, чем дольше она остается, тем злее и кровожаднее становится.
Рядом – злобные и беспощадные Антонио (Алексей Воропанов), Алонзо (Антон Феоктистов), Калибан (Александр Матросов), пустые и карикатурные Фердинанд (Александр Дмитриев) и Миранда (Елизавета Кононова). Они существуют в мире, где понятие совести становится ненужным и непонятным элементом – бесполезным файлом в системе.
Первая часть – игра в узнаваемые коды, остроумная, техничная, с экранами, кубами, бесконечной виртуальной трансформацией. И действие идет по знакомому сюжету и шекспировскому тексту. Специфически, но узнаваемо. Кажется, вот он, хеппи-энд: свадьба, пир, взаимные прощения. Занавес. Но вдруг появляется Ариэль в образе черного ангела и запускает «второе действие» – с альтернативным новым текстом и альтернативной реальностью. Той, в которой человек дает волю своей природе.
Ушедшим после первого действия – повезло, потому что после антракта нас ждет – кровь, насилие, шок. Просперо теряет власть, тела расчленяются, Калибан насилует дочь своего хозяина. Все это демонстрируется в нарочито кинематографичной манере, крупным планом, как будто в жестоком компьютерном шутере.
Зрительный зал то смеется, то замирает. И в какой-то момент возникает вопрос: это пародия на наше потребление насилия или подыгрывание ему?
Финал – гротеск: из подвала Калибан извлекает мумию матери, духи гребут к большой земле, рождая страшные звуки.
Придя в себя, задаешься вопросами. Что хотел сказать режиссер? Порассуждать о том, что любая власть приводит к тирании? Что чем более человек унижен, тем злее и беспощаднее он становится? Или что сама реальность настолько искажена, что давно напоминает компьютерную игру – кровавую, пошлую, жестокую?
Самое любопытное – публика довольна. Хохочет над трюками, экранными эффектами, пошловатым юмором. Понимает ли она смысл этой черной комедии – или смеется именно потому, что он слишком близок?
Рощин предлагает зрителю не шекспировский катарсис, но отвращение. Его «Буря» – не драма про прощение, а зловещая аллегория эпохи, где информационный шторм выбрасывает на поверхность всякий человеческий мусор.
