Даша Михельсон
Евгений Цыганов оживляет повествование про театральную память. Фото агентства «Москва»
Спектакль «Режиссера» (именно так он обозначен в программке) «Всё тут» идет не в театре, а на парковке в торговом центре. Холодно. Раздают горячий чай и печенье. Аншлаг. Перед нами контейнеры. Никакой сцены, никакой рампы. Зрители на одном уровне с артистами. Евгений Цыганов начинает почти буднично. Он говорит, что спектакль, который появился в 2020 году, играли два года, потом он сошел с репертуара. Декорации сложили в контейнер. Сейчас он их покажет.
Цыганов открывает контейнер, достает обугленные стулья. Очень разные. Черную горелую бумагу. Какие-то обломки – то ли декораций, то ли церковных фрагментов. На секунду возникает очевидная ассоциация – слишком очевидная, учитывая поток мировых новостей. Но нет. Интонация у спектакля легкая. Перед нами не трагедия катастрофы, а театральная память. Даже, можно сказать, самоирония: мы – артисты погорелого театра.
«Всё тут» – реинкарнация нескольких спектаклей Дмитрия Крымова. Здесь и «Все тут» (без двух точек над е), и память о «Нашем городке» Торнтона Уайлдера – спектакль, который Крымов когда-то увидел на гастролях американского театра Arena Stage. Сцены из постановки «Моцарт «Дон Жуан». Генеральная репетиция». Появляются и фрагменты из спектакля «Недосказки». И даже сцена с волком из «Костика».
«Всё тут» – театральная матрешка: спектакль о спектаклях Дмитрия Крымова о спектаклях Анатолия Эфроса.
Одно воспоминание об Анатолии Эфросе (оно не звучит в спектакле) гласит, что во время работы над «Мольером» Булгакова он встретился со студентами и рассказал им, что спектакль будет о жизни Мольера в театре: сцена заполнится бутафорией, костюмами, старыми туфлями, тряпками, гримом. Студенты удивились: а как же отношения Мольера с королем? «Это неважно», – ответил Эфрос. Мольер жил внутри театральной стихии – среди актеров, костюмов, кулис, бесконечных репетиций. Из всего этого и рождалась его жизнь.
Пространство спектакля «Всё тут», придуманное художником Марией Трегубовой, рифмуется с тем «Мольером» Эфроса: напоминает одновременно склад декораций, закулисье и заброшенную сцену. Многочисленные стулья. Проемы. Холодильник. Вещи – как свидетели. С каждым из них связан ворох воспоминаний – поэтому ни с одним нельзя расстаться.
И спектакль складывается именно из этой материи. Из ролей, репетиций, воспоминаний о спектаклях и режиссерах. Реальность все время переплетается с театральной историей и жизнью Анатолия Эфроса и Натальи Крымовой (играет Светлана Кузянина). И с жизнью мальчика Димы…
Когда Цыганов появляется в портретном гриме Дмитрия Крымова, актриса Мария Смольникова вскрикивает: «Женя, это перебор!» Цыганов срывает парик, но это ничего не меняет: ведь это всего лишь одна из масок. Цыганов играет не конкретного режиссера, но и сразу несколько конкретных, и абстрактно многих. Из его уст льется не только прямая речь Дмитрия Крымова, но и Эфроса, Васильева, Юхананова и, как бы это кощунственно ни звучало, и «тому подобных». Иногда не сразу понятно, кто перед нами, но это и не имеет значения: режиссер здесь как будто один – просто в разных лицах. Он уже там – среди тех, кто делал театр раньше, – и одновременно здесь, с современниками, в торговом центре.
Играя фрагмент «Дон Жуана», режиссер из холодильника достает красные шарики – надувает, показывает прием из «Бури», где «заправлял всем Борька Юхананов», и слова о нем теперь звучат пронзительно, возведя ученика «Борьку» уже через запятую с его великими учителями.
Режиссер, продолжая свой рассказ о жизни и театре, начинает харкать кровью, сквозь кашель умоляя: «Дайте мне еще 10 минут жизни!» Еще 10 минут жизни – на сцене…
В этом странном театральном пространстве Мария Смольникова становится главным проводником. Она играет сразу несколько фигур – но прежде всего Нонну Михайловну Скегину, легендарного завлита и хранителя архива Эфроса. Вокруг этой фигуры и выстраивается память. Но она также легко переходит из одной роли в другую: то Нина из «Чайки», довольно хвастливо вспоминающая, как играла эту роль, то дерзкая Сонька Золотая Ручка – в кандалах, свободная и неуловимая.
В сцене из «Недосказок» Сонька встречает Чехова. Огромный высокий Чехов (Цыганов сидит на плечах другого артиста) – и миниатюрная Сонька в кандалах. Она учит его авантюризму – легкости, перевоплощению, чуть-чуть обману. Всему тому, без чего художнику невозможно. В конце их диалога Чехов так же, как и режиссер, начинает кашлять кровью. Чахотка. И невольно думаешь, неужели тут все либо уже умерли, либо скоро умрут, либо еще раз умрут, но уже не взаправду, а на сцене?
Но – нет. В середине спектакля сцена, которую можно назвать смысловым центром, – похороны Нонны Скегиной. Перед своей смертью она завещает развеять прах на могиле Эфроса. И вот на тех самых похоронах, идеально срежиссированных мальчиком Димой, под красивое исполнение арии «Miserere» Ольгой Надеждиной пытаются открыть урну. Ничего не получается. Технически не подготовились, выручает отвертка водителя.
Когда же наконец прах развеется – золотая мишура залпом заполнит сцену. Будто золотой пиджак Скегиной перевоплощается в золотой дождь, а похороны – в феерию и праздник. Уже на поклонах золотая мишура снова заполняет пространство. Несмотря на то что режиссер и Чехов только что кашляли кровью, никто не умирает, но всё, всё, всё становится материалом для игры.
Вспоминая начало спектакля, задаешься вопросом: а можно ли все уместить в контейнер? Точно нет! Ни для того, чтобы отправить, ни для того чтобы законсервировать. Тем более ни для того, чтобы сохранить. Театру нужна жизнь. Даже на парковке. Даже в торговом центре. Неважно где. Даже такая смирная, как живые голуби, восседающие на шкафу половину спектакля. Или такая скованная, как Сонька в кандалах.
А еще артистам нужен режиссер. С именем или без имени – это уже не столь важно.
Спектакль «Всё тут» – о театральной стихии и, казалось бы, для очень насмотренного зрителя, ведь получилась гиперрефлексия об искусстве. Но благодаря личной истории семьи, настоящих – живых – чувств на сцене, он откликается каждому зрителю. Сонька Золотая Ручка в финале учит Чехова творить театр – как мы знаем, театр и есть самая большая афера. А служители искусства – самые большие аферисты. Их можно заковать в кандалы, отправить на Сахалин. Но они все равно убегут, очаруют надзирателей и продолжат рассказывать нам, что такое подлинный мир человеческих чувств.
Потому что там, за пределами театрального мира, за пределами выдуманной реальности, есть что-то другое. Что-то пугающее. Может быть, даже неискреннее и фальшивое. Но зачем об этом – если всё здесь. Всё тут.
