Назад к вещам

Александр Дьяков. Мишель Фуко и его время. – СПб.: Алетейя, 2010. – 670 с.

Вадим Руднев: Помнишь, есть такой анекдот про Гуссерля, провозгласившего, как известно, лозунг «Назад, к вещам!»? Гуссерль и Штумпф приехали на вокзал. Гуссерль пошел за билетами, а Штумпф остался сторожить вещи. Потом он зазевался и отошел от багажа. «Назад, к вещам!» – заорал подошедший Гуссерль. Когда я читаю книгу Фуко «Слова и вещи», мне хочется орать то же самое. Не просто непонятно, Делез тоже непонятен, но как-то весело непонятен. От этого же просто выть хочется.

Катя Бубенцова: И мне! Бред, причем какой-то скучный, вязкий. «История безумия в классическую эпоху» интересна, но поверхностна. Больше всего мне понравились книги «Ненормальные» и «Психиатрическая власть».

В.Р.: Вообще, чья бы корова, конечно, мычала, но писать столько книг просто неприлично. А вот историк философии Дьяков пишет уже вторую хорошую книгу. Первая была про Лакана, ее издал наш лучший друг Валера Анашвили, вышла недавно. Очень своевременная книга.

К.Б.: Так вот про власть. Люди, пишущие о том, как нехороша власть, как шизофреников притесняют психиатры, мне подозрительны. Типа «А ты на себя-то посмотри!» И вот народ галдит: «Фуко, Фуко! Как мы все любим Фуко! (И как он нас всех любит!)» А что он сделал для мировой культуры?

В.Р.: Ну как что! Ты говоришь: «Фуко не прав, когда он утверждает, что безумие было изобретено лишь в XVII веке и что вместе с названиями болезней были изобретены сами болезни». Ничего он такого не утверждает. Но если бы утверждал, то я бы с ним полностью согласился. Но Фуко хоть и пост-, но все же структуралист. Для него наиболее важными являются понятия системы, социального контекста. И вот единственное, что он говорит, это то, что понятие безумия очень сильно менялось вместе с изменением этого контекста. Вот, в сущности, и все. А остальное – лишь подробности.

К.Б.: И эти подробности есть та философия, которой ты не находишь в книгах Фуко. Ты говоришь: «О чем это? Это что – история медицины? Но для этого там слишком много метафизики; а для того чтобы это была философия, метафизики слишком мало».

В.Р.: Тут я отчасти готов с тобой согласиться. Но вспомни, что эти книги были написаны в 1960-х годах. Вспомни также, что история медицины, а уж тем более история психопатологии – сложнейшая область науки. Но книги Фуко не тем интересны, что он первым написал историю безумия. Они интересны и уникальны именно тем, что не поймешь, где здесь история культуры, а где философия. То есть, другими словами, в них нет четкой границы между тем, что думает Фуко по поводу безумия, и тем, что, как он полагает, опираясь на документы, было на самом деле. Недаром поэтому наиболее интересный прием здесь – незакавыченное рассуждение какого-нибудь медика или мудреца XVII или XVIII века: непонятно, кто говорит, Фуко или его герои.

Безумец не способен удержать в себе истину о самом себе... Кадр из фильма «Пролетая над гнездом кукушки» (1975)

К.Б.: А в чем же, по-твоему, конкретно состоит фукианская философия безумия?

В.Р.: Мне кажется, что ее квинтэссенция – в следующем суждении Фуко: «Впадая в безумие, человек впадает в свою истину, что является способом целиком быть этой истиной. Но равным образом и утратить ее». Что значит «впадая в безумие, человек впадает в свою истину»? Прежде всего то, что он оказывается как бы в полноте своих доселе скрытых или прикрытых особенностей (например, «выводит на поверхность мир дурных наклонностей»). Но безумец, будучи самоотчужден, не в состоянии удержать в себе истину о самом себе и в результате теряет ее. Вся история безумия, по Фуко, это история утраты и обретения безумием самого себя. В ренессансную эпоху безумие разгуливает среди людей, как равное им (отсюда ключевой герой – Дон Кихот). В эпоху барокко безумие самоизолирует себя на «Корабле дураков», плывущем к землям обетованным. В «классическую эпоху» безумие, наконец, насильно изолируют. Но эта изоляция безумия в XVII веке носила такой «синкретический» характер, что безумие потеряло свою идентичность, растворившись в более широком явлении, которое Фуко называет «неразумием». Конкретно это означает, что в одном и том же месте изолировали всех тех, кто вел себя «неразумно», а именно: венерических больных, безбожников, либертинов (то есть лиц, находившихся «в состоянии зависимости, при которой разум превращается в раба желаний и прислужника любви»), мошенников, «калек и преступников», «старых прях», «дурочек с физическими изъянами и уродствами», «неблагодарных сыновей», «отцов-расточителей», «взрослых и малолетних паралитиков».

К.Б.: Да, но при этом безумие не считали «душевной болезнью». Душа не может быть безумной – ведь это бессмертная субстанция. И вот дальше, примерно столетие спустя, говорит Фуко (или реконструирует мнение «современников» своего дискурса), вследствие разных вредных вещей, как то: распространение цивилизации, свободы совести, политической свободы («безумие превращается в изнанку прогресса») – количество безумцев в Европе резко возросло. Люди впервые по-настоящему испугались безумия и, самое главное – поняли, что изоляция отнюдь не является гарантом защиты от безумия, поскольку в изоляторах «разум и неразумие смешивались и переплетались», энергетически засоряя весь город, грозя безумием всему городу. Тогда люди поняли, что безумие надо не изолировать, а уничтожить – то есть вылечить. Так на смену надзирателю пришел врач. Так безумие обрело самое себя.

В.Р.: Давай теперь рассмотрим вопрос, который нас мучает при прочтении книг Фуко, но который его-то как раз практически не интересовал. Вопрос заключается в следующем: «Название вещи появляется вместе с вещью или вещь может существовать задолго до своего названия, пребывая неназванной? Другими словами, применительно к безумию, можем ли мы говорить, что Гельдерлин был шизофреником, а Нерон – истерическим психопатом, в то время как понятия шизофрении не было даже во времена Гельдерлина, а уж подавно во времена Нерона не знали – ни что такое истерик, ни что такое психопат? С метафизической точки зрения, конечно, не можем. Если вещь не названа, ее нет. Она есть до тех пор, пока она названа. С экспериментальной точки зрения, наверное, можем. Всегда забавно продемонстрировать, что ты умнее.

К.Б.: Но та колонна великих психов с четко поставленными им современными диагнозами не будет иметь ничего общего с «безумием, пребывающим в истине», с тем безумием, которому посвящены книги Фуко.