Горловой сгусток беды

Афанасий Мамедов. Слон. Короткий роман и 8 рассказов. - М.: Время, 2004, 368 с.

В центре всех прозаических творений Афанасия Мамедова (р. 1960) - а читателю уже прочно запомнился самобытный голос этого писателя - Город. Он это слово так и пишет с большой буквы (вспоминается как хронотоп булгаковский Киев, борхесовский Буэнос-Айрес или искандеровский Мухус, то есть Сухум┘). Город у Мамедова - это родной Баку, но и не совсем Баку. Это город сгущенный, сконцентрированный, реально-фантасмагоричный. Город как модель и выжимка метафизической сути. Город как экзотический кентавр национальных связей и разрывов. Перед нами - и конкретная точка бывшей империи с разноголосицей языков и ритуалов, и некий колоритный архетип, в коем помещалось все - включая юность главного героя, - а не осталось ничего. Как сказал бы Гумилев, наверняка нечуждый нашему прозаику: "Горе, горе! Страх, петля и яма" (поэма "Звездный ужас")┘

Крах союза нерушимого республик свободных (выпадают же любой эпохе такие универсально обратные историческому смыслу формулы!), сопровождаемый погромами, смертями и повальным психическим искажением, дан в прозе Мамедова глазами певчего, но по сюжету все менее певчего, дрозда. Бакинская катастрофа явлена не публицистически, но в пряном, орнаментальном, медленном течении будней. Герои - люди в основном нелепые и несильные, но с остротою чующие бытийную плоть. Они не столько размышляют, сколько дышат, едят, пьют, предаются любовным утехам, потеют, плачут, зевают, стареют и увяданию темпераментно сопротивляются┘ А автор, выписывая эту жизнь с ее рыхлыми и нечистыми порами, являет редкий дар соединять низко телесное начало с духовными прорывами вверх. Даже если персонажами его оказываются уголовники, анашисты, лесбиянки, растиньяки, участковые взяточники, а также бывшие обкомовцы - нынче бизнесмены, муллы или челночницы, - то Мамедов и здесь усматривает "человеческое, слишком человеческое", не деля мир резко на этические плюс и минус. Сшибка - в сочетании неотфильтрованного гедонизма (вдыхай жизнь обеими ноздрями, наслаждаясь, даже когда она к концу дня пахнет тошнотворно!) с постоянной угрозой смерти. Просто с количеством смерти на квадрат обывательской жизни.

Когда в повествовании "На круги Хазра" (на обложке он назван маленьким романом, а в подзаголовке повестью) убийцы расправляются с молодой, неподкупной журналисткой Майей Бабаджанян, то герой, азербайджанец, неся вместе с соседями ее гроб, видит вдруг разрез на Майкиной шее, наспех зашитый синтетической ниткой. Сила прозаика - в крупном плане, данном гиперболично, внезапно, страшно. Не отвернешься. А то вдруг - почти белый стих, лирика, метафоры горько влюбленного в явь прищура: "Даль, куда не дотягивается свет фар, - темное будущее дороги┘" Или: "Старики делают миру искусственное дыхание┘" Или еще: "Кладбище - гладкое, просторное, армяно-еврейско-русско-азербайджанское - отсюда, сверху, чем-то напоминало аэродром┘" Если следовать мамедовской эмпирике, то скажу: читать его прозу - все равно что хлебать 70-градусную тутовую водку с привкусом нефти, заедая этот напиток шербетом или рахат-лукумом. А?

Девять рассказов, сопровождающих "Круги Хазра", могут восприниматься и как отдельные тексты, и как то ли эскизы, то ли подступы, то ли постскриптумы к центральному роману (все-таки роману, ибо дело не в объеме, а в охвате) - те же сквозные нити, те же персонажи и те же дворы, лестницы, улицы. Вместе получается этакая мозаичная сага, освященная хмурым юмором, роднящая таинственную эротику обстоятельного Кортасара с натурализмом в лоб а-ля Генри Миллер, правдивая как - личное выражение Мамедова - "горловой сгусток беды"┘ Перед нами - очень современная и уже словно бы привычная фантасмагория жути. Почти беллетристическая, бытовая хроника зловещего перехода Истории из вехи в веху. Лужи крови - вспышки солнца - кусты бакинской сирени - простыня в пятнах - звезды - скоро сколоченный гроб - и снова первая детская любовь, которая преследует героев, не отпуская┘ Сюжет то вольничает и ответвляется, то встает навытяжку и долго-долго не сходит с места. Ритм позволяет себе меняться в лице в зависимости от настроения рассказчика. Язык пестр, переливчат, правдив.

А вообще новая книга Афанасия Мамедова "Слон" - о том, что родину нельзя покинуть, даже если ее больше нет в природе, а сам ты уехал.