Сергей Гонцов Борис Евсеев. Процесс воображения. Сто стихотворений и поэма. – М.: Б.С.Г.– ПРЕСС, 2006, с.
Есть что-то уникальное в современной литературной ситуации. И дело вовсе не в том, что за окном двадцать первый век, явившийся как тать в нощи. Если Тютчев мог когда-то трагически обмолвиться «и вот в железной колыбели, в громах явился новый год», то начало нового тысячелетия скорее несет знак молчания, наособицу чреватого полновесным словом. И литераторы внезапно появились какие-то другие, как бы ниоткуда, и называют их осторожно – универсальными.
Борис Евсеев – один из колоритных представителей этого экипажа. Мастер прозы – рассказчик и романист, драматург, литературный критик, блестящий собеседник, полемист, но прежде всего этого – профессиональный музыкант и незаурядный поэт.
Проза Евсеева причудливо пронизана поэзией, а стихи не менее причудливо идут поперек прозы, с мрачноватым изяществом отталкиваясь от тех же «людей и положений». «В прозе отклик моментальный / Невозможен. Но глядишь / Валит снег какой-то дальний / Слышен перезвяк цимбальный / И луной вплывает тишь. / В прозе отчего-то проще / Рассказать, как вянет хлеб, / Как бежит волчонок тощий, / И как праведные мощи / Мы находим в толще лет. / Проза, проза! Бесконечный / И беззвучный бег картин. / Да еще догруз неспешный / К ней приписанных навечно / Философских десятин. / Но поэзия┘»
Вот тут-то все и начинается.
Предыдущая книга стихотворений Евсеева была издана десять лет назад. Другие поэтические циклы изредка появлялись в периодике, в то время как проза, изысканная и внеположная одновременно, внезапно развернулась, как некий материк. На конференции в Институте мировой литературы, посвященной прозе Евсеева, кто-то из выступавших то ли посоветовал автору, то ли по-дружески попросил его┘ найти наконец героя. А речь тогда шла о романе «Отреченные гимны», в центре которого как раз и располагался тот самый герой, в натуральную величину и, что называется, «с житием», вот только оказавшийся почему-то невидимым для литературоведа. Может быть, героя заградила Москва, с блеском изображенная автором, может быть, в целом фантастическая атмосфера этой книги.
Но лучше вспомнить чудесные строчки Александра Блока: «Когда я создавал героя, кремень дробя, пласты деля┘» Они, пожалуй, многое объяснят.
На мой взгляд, проза Бориса Евсеева строилась и строится по магическим чертежам – по его же стихотворениям, порой мучительно-сложным, с какой-то необычной и странной лексикой, то ли слишком укорененным в городской земле, то ли, напротив, легко отрывающимся от нее, примерно так: «Плеснуть в стихи неизъяснимость. / Два-три щелчка, случайный троп / И натянулись сотни строп, / И шар летит, черпнув корзиной».
Нечто невидимое, неуловимое таинственным образом схватывается строфой, которая тут же превращается в кристалл, берущий свободную энергию откуда угодно. «Процесс воображения» можно счесть и своеобразным романом в стихах, захватывающим годы учений и странствий, которые не пресекаются и поныне, таков наш автор. Великолепный ландшафт какого-то космического предместья, воспетый на ходу, но с удивительной детализацией, вечен и открыт для всех, кто умеет видеть. В той же мере эта книга – что-то вроде «стихов к роману» – есть и такой необыкновенный жанр.
Может быть, над черновиком этого нового романа и волхвует сейчас Борис Евсеев. «В Москве, в Немецкой слободе, / Пирует он в кривом дожде / И кажется, – еще строка / Намнет читающим бока».
Правда, это из стихотворения об Эрнсте Теодоре Амадее Гофмане, которое посвящено Владимиру Микушевичу. Но тут чудесным образом видится и сам автор в одном из бесчисленных зеркальных осколков.
