Бог не старик, он - лялечка, малыш...

Детская песенка становится заговором. Пьер Огюст Ренуар. Коко играет. 1905. Музей д'Оранжери (Париж)

Книги, о которой я пишу, на самом деле не существует в физическом виде. Ее последние экземпляры растворились на моих глазах во время презентации. И сейчас я смотрю на pdf-версию. Но этой книги нет и в другом смысле. Как мне кажется, это не книга в традиционном понимании, а... расходящиеся маршруты, разлетающиеся листки. Да, книги нет, но вы все же обязательно найдите стихи Нади Делаланд и принимайте их регулярно. Это проясняет голову и зрение, приучает улыбаться без причин и находить причину для радости буквально под ногами. Расширяет кругозор и укрепляет иммунитет к тоске и скуке. И, мне кажется, читать ее стихи нужно открывая наугад любой, как для гадания.

Это будет игра очень в духе Нади Делаланд, именно на игре строящей отношения со словами и смыслами. Хочу быть правильно понятым, потому что слово «игра» многозначно. Здесь идет игра истовая, всерьез и с полным погружением – как в пастернаковской «Вакханалии»: «Легкость которой я притворяюсь/ нет/ которую я выбираю/ означает просто что я умираю/ (так иногда умирают)». В этой игре речь о попытке проникнуть куда-то очень глубоко, к основам речи мышления или мироздания. Туда, куда «традиционные» поэтические пути не доходят: «Видишь, прямое высказывание – невозможно,/ но и необязательно. Куда позволительней плакать,/ размазываясь по скользкому и седому».

Во что превращается игра, если подойти к ней максимально серьезно? О, в очень весомые вещи. Детская песенка, считалочка, шумелка становится заговором, под действие которого первым подпадает автор и которое он, если ему повезет, доносит до своих читателей. Такая речь действительно далеко заводит поэта и тех, кто за ним следует. Я не зря вначале приплел Пастернака. В поэзии Делаланд многое впитано, много теней идет за шеренгами ее строчек, как Бирнамский лес, – и первый там, несомненно, Пастернак: «Сдаемся. Что можно противопоставить/ грозе? Переждать? Отсидеться в чужом парадном?/ (Сейчас ливанет. Наклонившись над нами...)» или «Под рухнувший ах листового металла и взрыв светового припадка во мгле». Но и не только он, конечно, а, например, Губанов: «Партитура дождя на стекле ветровом/ оплывает фальшиво, вся музыка гибнет,/ дождь несется за нею ногами нагими…»

И много кто еще, но дело не в перечне, а в том, какой традиции наследует автор, что она (автор) берет на вооружение. А берет именно торопливую, захлебывающуюся суггестивность, но использует ее по-своему. В Надиных стихах не меньше, чем в хрестоматийных пастернаковских, захлеба, дождя и слез, но больше материнской, всеобъемлющей любви, любви-жалости («душераздирающая жалость – единственная верная любовь»), принципиально не желающей различать не то что заслуг и грехов, живой и неживой природы, но и масштаба – облако, яблоко, ухо, Господь, ребенок, пальто.

Надя Делаланд. Нужное подчеркнуть. – М.: Издательство Российского союза  писателей, 2016. – 216 с.

Суггестивный, заклинательный характер характеризует поэзию Нади в целом. Но эту магию одушевляет благодарное, женское, жалеющее отношение к миру. И не только к миру, а… «Бог не старик, он – лялечка, малыш,/ он так старался, сочиняя пчелок./ Смотри, как хвойный ежик непричесан,/ как черноглаза крошечная мышь…/ Но взрослые скучны, нетерпеливы,/ рассеянны и злы, им невдомек,/ какое счастье этот мотылек,/ кружащийся над зреющею сливой./ И почему он должен слушать их,/ когда его за облако не хвалят? …» После этого логично, что некоторые стихи выглядят как своеобразный женский комментарий к Псалтыри: тот же космос, но подробнее, конкретнее, вещнее: «Слава Тебе, показавшему мне свет,/ воду, траву, сороку, луну, снег,/ небо любого цвета, детей, дни/ оны, трамвай, который идет в них,/ книги, дороги, парки, листву, смех/ мамы, кота и рыжий его мех,/ гулкий колодец, поезд, стихи, дверь,/ чтобы одна я, чтобы меня не две,/ осень, весну, рожденье и, да, смерть,/ радость дышать, наважденье вообще – петь,/ вишню в цвету, Пастернака, латынь, мох/ северной стороны, росомах, блох,/ шторы, камин и танец его огня,/ старость, носок на спицах, покой, меня».