0
2638
Газета Печатная версия

23.03.2022 20:30:00

Проходили мимо люди

Отсутствие счастья не рождает ощущения несчастья

Тэги: проза, андрей тарковский, литература, зона, смерть, счастье, несчастье, любовь, дети


проза, андрей тарковский, литература, зона, смерть, счастье, несчастье, любовь, дети Зона у Тарковского – это и есть Литература. Кадр из фильма «Сталкер». 1979

Современная литература как-то резко переместилась с гуманистической позиции «Искусство – это то, что помогает людям выжить» на неудобный для седалищного нерва пятачок «Искусство призвано выводить из зоны комфорта»… Впрочем, Лера Манович (репортаж о спектакле по ее произведениям см. здесь) как-то умудряется эти две точки зрения совместить. Выведя читателя на ветер и стужу, она его снабжает какими-то средствами первой необходимости и основательно заботится, чтоб до смерти он не замерз. Кстати, писать про смерть Манович любит и умеет…

Что сразу берет в плен, так это разноголосица, словно пойменное, луговое разнотравье: пестрое, но гармоничное на диво. Словно автор вознамерился всех выслушать и всем дать слово: юным и пугливым, особенным и типовым, как хрущевки, юродивым и несокрушимо основательным, правильным.

«Сидела на даче и смотрела, как высокая трава колышется над ржавой железякой. Проходили мимо люди. Под гору и в гору. Ветер гремел жестянкой. Солнце садилось за рекой. И текст был везде, прекрасный и живой, обозначенный когда-то человеком, но, как одичавшая собака, уже забывший человека.

Подумала, что Зона у Тарковского – это и есть Литература. Неведомая, красивая и страшная. Зона живет по своим законам и не нуждается в нас, но отзывается на вторжение. Вы либо пропадаете, либо куда-то доходите. Но нет в этом никакой вашей заслуги, так как нет ни стратегии, ни рецепта. И уж тем более смешно думать, что человек в литературе делатель. Он – жатва».

Это доверчивое признание, это снизошедшее на автора откровение выглядит почти манифестом, но лишено пафоса и позы. В этих строках есть какая-то укорененность автора в мироздании, принадлежность души природному, первобытному, природное же острое, почти нечеловеческое чутье. Очаровывает именно стихийность, первозданность всего строя и языка этой прозы, выношенной и рожденной, созданной автором не по рецепту, но по безошибочному слуху. Не хаос, не беспорядочность, а, наоборот, острое ощущение замысла обо всем, не человеческого даже, но Божественного.

Первое, что приходит в голову, когда читаешь эту прозу, погружаешься, ныряешь в нее, доверчиво и бесстрашно: как она это делает? Без аффектации, без надрыва, самыми простыми, даже скупыми средствами Лера Манович вызывает в читателе понимание «на грани нервного срыва», предельное отождествление себя с героем. Шкура, в которую ты влезаешь, вдруг прирастает – не оторвать. Даже в случае, когда рассказчик от тебя изначально далек. Как в рассказе «Голуби», например, – щемящем, горьком и светлом. Герой рассказа (он и рассказчик) изъясняется простым, скупым, даже скудным языком. Рассказ звучит отрывисто и монотонно, почти без эмоций – как речь человека, которому разговорный жанр не очень близок. Но происшедшее с ним душит и просит выхода. Он непременно должен нам рассказать, преодолевая свое косноязычие. И свою всегдашнюю, привычную глухоту. На глазах у нас в муках рождается в душе человека нечто новое, дает ростки брошенное когда-то в него семя. Сеятель – любовь, с особой силой заявившая о себе лишь с утратой. Человек – жатва. Помните?

10-14-11250.jpg
Лера Манович. Прощай,
Анна К.– Нур-Султан: Фолиант,
2021. – 336 с. (Проза наших
дней. Новая традиция).
Утрата. В большинстве случаев это смерть. Потому что утрата эта – самая болезненная, самая необоримая и бесспорная. Красок и оттенков в текстах Манович – без числа: нежность, усталость, отчужденность, терпимость, разочарование, обреченность… И невидимые миру слезы, и пробивающий неизбежно все темные завесы свет. И смерть. Средство это очень сильное, приглашение в прозекторскую выдержать может далеко не каждый. Да и надо ли? Рассказ «То самое облако» оставался бы сильным, даже не прибегни автор к таким травмирующим приемам. Спасают тут лишь искренность автора и отсутствие кокетства. А его у Манович нет и следа. Да и вообще проза ее даже отдает некой брутальностью. По-женски пронзительная, она и по-мужски сурова. По-женски внимательная к деталям и по-мужски философичная, отстраненная. Не слишком частое сочетание. Особое обаяние. При этом отстраненность вовсе не означает недостатка эмпатии. Повторюсь: способность автора вызвать неподдельное сочувствие почти изумляет.

Умеет автор говорить и о любви. Иногда предельно откровенно. Пожалуй, это роднит рассказы Манович с бунинскими «Темными аллеями». Да и сюжеты порой перекликаются, сюжеты, впрочем, вечные: встреча спустя много лет («Первый»), другая встреча – молодой и почти неразбуженной женственности с чуть усталой, чуть бесстыдной, но трогательной и бережной мужественностью («Черешня»). Любви в рассказах Манович с избытком, а вот счастья нехватка. Да, наверное, и вовсе нет. Как нет его и в детстве, просто обязанном быть счастливым, по определению. Но нет его и здесь, а есть пребывание ребенка в своем, «особенном» мире («Самый счастливый Гоша»), обойденность отцовским вниманием («Самолет»), тяжелые отношения с матерью (сплошь и рядом), а то и вовсе ранний уход «за горизонт» («Родники»). Из несчастливых детей вырастают не очень-то счастливые взрослые («Тварь»): «Под утро Валерка задремал, и ему приснилась река, заросшая лилиями. Будто он сам выходит из воды, вынося на руках отца и мать… И Валерка знает, что сейчас усадит их на берегу, напоит прохладным лимонадом и все-все будет хорошо. Но когда он выходит на берег, руки его пусты».

Казалось бы, в этом не столь уж «прекрасном и яростном мире», густо населенном бомжами и дачниками, барменами и художниками, людьми и собаками, читателю находиться не так уж уютно. Но магия прозы Манович состоит именно в том, что отсутствие счастья не рождает ощущения несчастья. Просто счастье еще не пришло, просто надо подождать и никак нельзя уставать от ожидания. А еще их всех-всех, этих благоустроенных и бесприютных исполнителей человеческой комедии, читателю по-настоящему, по-хорошему жалко. А это совсем не мало в наш жестокий век.


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.


Комментарии отключены - материал старше 3 дней

Читайте также


На "Полуострове ЗИЛ" будут жить 80 тысяч москвичей

На "Полуострове ЗИЛ" будут жить 80 тысяч москвичей

Елена Крапчатова

Реновация территории бывшей промзоны стала одним из крупнейших подобных проектов в мире

0
485
Мы и наши меньшие то ли братья, то ли ангелы

Мы и наши меньшие то ли братья, то ли ангелы

Александр Ципко

О нечеловеческой благодарности бездомных кошек

0
1033
Гулливер в стране великанов

Гулливер в стране великанов

Владимир Соловьев

К 125-летию со дня рождения Юрия Олеши

0
3192
Солнце в обложке

Солнце в обложке

Арсений Анненков

60 лет назад на русском языке вышел роман Нодара Думбадзе «Я, бабушка, Илико и Илларион»

0
2249

Другие новости