Пес с ним

Бегом из дома, где душно молчат, в сказочный мир Похьёлы. Фото Андрея Щербака-Жукова

Время, которое выпало Саму, так же, как то, из XX века, сонно шагает по тонкому льду. Саму живет в захолустье на юге. Здесь он родился, учился, томился. Здесь он читал «бесконечный» роман – книгу про хаски по имени Лысый, вместе с которым как будто бы плыл, стоя на санках, по снежному морю, – даже в июле, на кухне и в школе, робко прижавшись к стене в коридоре. Здесь он мечтал о чужом и далеком – взрослом, опасном, красивом и важном, – более близком, чем шахта вот эта, ставшая подлинным домом отца: местом без света, без неба, без смеха, все поглотившая, словно война. Саму боится ее и себя – то есть того, кем он станет, конечно, если задержится здесь навсегда. Саму не хочет такого конца и, отслужив, уезжает туда. В кайру. На Север. В собачий питомник. В дом для героев вчерашнего дня – страшно веселых, безумных и смелых, преданных лесу, собачьему делу, преданных детству с его оптимизмом, верой в себя и возможность уплыть, будто по морю, в волшебную сказку, правя упряжкой аляскинских хаски. Эти каюры свободны от гнета – шахты, повторов, тоски и комфорта. Где же еще, как не там, среди них, стоит начать свою новую жизнь: в тысяче лет от родного отца, чье безучастие не победить, мамы, которая стену воздвигла, чтобы за ней оставаться невидной, или его одноклассников бывших, как-то «убивших» ту «серую мышку» – мальчика Лого с большими ушами – очень похожего, кстати, на Саму. Сколько картин, вызывающих стыд, смесь из обид, одиночества, злости, сколько мгновений своей же ничтожности, или ущербности, или неловкости он похоронит, поглубже зароет, просто забудет и больше не вспомнит? Если, конечно, в том сказочном мире вдруг не погибнет от голода с жаждой, или не сгинет, как пес одичавший, где-нибудь в снежной ловушке застрявший, с пулей в груди или сломанной шеей, схваченной цепко клешнями капкана.

Бегство, как в детстве, и бегство от детства – чтобы отрезать себя от наследства: вытравить память о грубом и пресном, вытравить шахту и школьную серость. Бегство из дома, где душно молчат, в сказочный мир, где хозяйка Похьёлы, злая колдунья по имени Лоухи, мчась на санях из прозрачного льда, так безобразно и страшно грохочет, что сотрясается твердая почва и замерзает в озерах вода. Бегство как вызов, который бросают, точно не зная, куда и зачем: то ли отцу, то ли школьным врагам, чтобы не думали, как же он мал, как же он жалок, беспомощен как, – может, и так, может, все они правы, может, он Саму тот вызов бросает? Бегство как способ себя обрести. Бегство как поиск иного пути. Бегство как сон, где свободен и счастлив, если не вырвет никто из объятий, резко встряхнув, не разбудит внезапно. И наконец, как сама эта жизнь, что постоянно, все время бежит, что никогда-никогда не стоит. Двигаясь мимо взъерошенных сосен, мимо покрывшихся коркой болот, прямо по глади замерзших озер, как-то лавируя между кустов, быстро съезжая с пологих холмов и поднимаясь на следующий склон, Саму – отважный и призрачный хаски, дверь конуры изломавший однажды, цепь разорвавший и просто пропавший, целую книгу – по-своему вечность, крохотный миг – или жизни кусок, будто бы вместе – и будто бы врозь, милю за милей «съедают» вдвоем. Бегство как пища, дающая силы: это не власть над каким-либо миром, кроме, пожалуй, того, что внутри – собственным миром, каким бы он ни был.

Что же до спящей – красавицы той, долгие годы лежавшей, как бремя, в серой от времени, вымершей будто, всеми забытой избушке лесной, – может, она и не думала спать? Разве она пребывала в дурмане, а не они со своими делами? Это они вырубали деревья: тысячи сосен – корявых, высоких, древних дубов и раскидистых елей. Это они их сплавляли по рекам, ставшим безрыбными, мелкими, тихими. И перерыли, терзая ковшами – будто когтями ее истязая, девственно чистую, мирную землю, места живого на ней не оставив. И возводили упрямо плотину, чтобы себе подчинить эти силы: вод и ручьев, водопадов и троп, птиц и зверей, тут живущих людей. Это они говорили про время – новое время для нового мира, что наступает, уже наступило: все там окажутся, даже она – та, что годами, веками спала. Если, конечно, и вправду спала – может быть, сон этот был и не сном? Может, он бегством был тайным ее? Был ее способом жизнь проживать, время и свет понимать и впускать? Если когда-нибудь явится принц, чтобы ее, как считают, спасти: чары развеять, оковы сорвать, вытащить в мир из проклятой избы, в ногу с ним вместе идти и идти, – все ведь закончится, все пропадет: сонное царство, замерзшее царство, царство лесное навеки умрет. Разве что принц никогда не придет: может, забудет? Другую найдет? Или, увидев ее, он поймет...

Пека Юнтти. Дикая собака: Роман / Пер. с фин. В. Высоцкой. – Астана: Фолиант, 2025. – 400 с.

Так совмещаются годы и смыслы. Юная Айла жила в этой «сказке», чистя картошку, стирая рубашки, ставя силки вместе с братом на зайцев, мясо свежуя, орудуя тяпкой, стоя согнувшись над дюжиной грядок. Айла мечтала увидеть другое: что-то громадное или прямое, что-то такое – из мира напротив – теми людьми, а не этой природой после войны сотворенное вскоре, что-то красивое, что-то роскошное, что-то любезное, сладкое, может. «Принц» был хромым и не слишком-то юным, был элегантным, известным и важным. Он ей открыл этот мир ненадолго – словно с открытки, красивый и томный, шумный и чудный, пьяняще готовый – и, разумеется, новый-преновый: кайре обязанный собственной спесью, рекам ее, ее соснам и елям. Айла прозрела – что было отрадно: не для нее, для страдающей кайры. Если же только, по праву рождения, Айла и впрямь не была этой кайрой? Или она превратилась в нее: после того, как узнала про все, как ощутила внутри себя силу – или не силу, но ярость и боль, страх за ребенка, под сердцем носимого, и непреклонную эту решимость, что бы там ни было, жить, как жилось, чтобы собственный мир сохранить, чтобы от времени мир защитить.

Белое царство похоже на книгу – длинную-длинную, толстую-толстую – книгу глубокую, тихую, сонную: может быть, даже и вовсе безмолвную. Все ее звуки, все буквы, слова, все предложения – где они, а? Прячутся где-то, под снегом, ага. Зреют внутри, в голове у творца. Просто пока они скрыты от нас – так же, как тайны, как ложь или правда: в здешних краях их «хоронят» в корнях выбранной предками «собственной» ели. С ней говорят, умоляя принять, просят понять, не наказывать зря. Дерево слушает, ветви склонив, будто кивает, но чаще молчит. Знает, наверное, что все неизбежно: и преступление, и наказание, и осознание, и содрогание, времени бег и попытки людей способом детским каким-нибудь, хитрым, может быть, подлым, а может, наивным, в этом забеге его обойти. Люди с морщинами, страхами, прошлым – что они сделали, чем себя «кормят», чем «укрываются», чтобы не помнить? Снятся ли им те картины живые, что в этом новом построенном мире больше увидеть уже невозможно? Айле исполнилось семьдесят восемь, что, с точки зрения ведьмы Похьёлы, в общем, конечно, не так уж и много. Что эти годы для ели у дома, рядом с которой зарыто так много? Что эти годы для сонной природы? Люди зимой тратят целую вечность, чтобы одеться и чтобы раздеться. Сколько нам нужно предметов одежды? Вот рукавицы и длинная шуба, шапка с ушами и бабушкин шарф, свитер колючий, широкая юбка и шерстяное с начесом белье – это, наверное, даже не все: есть еще несколько тайных слоев, оберегающих от холодов. Только внутри, глубоко-глубоко, прячутся тело, душа и тепло. В этом романе, устроенном так же, правда и горечь хранятся отважно. Чтобы в итоге добраться до каждой, нужно снимать все слои аккуратно.

«Финское чудо» из времени Саму, вряд ли бы стало настолько желанным, если бы смелая, сильная Айла, юность которой пришлась на войну, так не страдала от страха за папу, старшего брата, сестренку и маму, так не боялась лишиться того, что, как пырей, проросло в ней давно: чувство единства вот с этой землей – дикое, нежное, страшное, грешное – острое чувство своей принадлежности. Движимый им, этим чувством земным, где-то по кайре блуждает охотник: ищет с ружьем за плечами его – пришлого, глупого, парня того, что тут крутился, вынюхивал все, словно и сам уже в пса превратился. Мы ведь нередко становимся теми, рядом с которыми «сонно» взрослели. Что если здесь и зарыта отгадка? Мы поглощаем природу украдкой. Нас поглощает ужасная правда. Лес или люди? Любовь или звери? Белый пейзаж или новое время? Юнтти находит причины и средства, чтобы устроить незримые встречи: встречу реальности с памятью песен, встречу природы и вызовов века, встречу собаки с одним человеком, девушки встречу с избранником сердца.