Константин Арбенин
Изложение Андрейки учительница зачитала полностью вслух – как пример редкостной чепухи. Фото Андрея Щербака-Жукова
Он был моим соседом по парте во втором классе. Нас посадили вместе специально: Андрейка учился плохо, и считалось, что соседство с отличником его как-то подтянет. Но подтянуть его было невозможно. Андрейка был вялый, слабохарактерный, ничем не интересующийся паренек, которому на все было наплевать. «Из неблагополучной семьи» – так тогда говорили, подразумевая, что родители сильно пьющие и до ребенка им нет дела. Отправили в школу, купили портфель, форму справили – и то хорошо; дальше пусть как-нибудь сам. Вот Андрейка сам и выплывал как мог: ходил неряхой, все время опаздывал, домашние задания не выполнял, двойки получал ежедневно.
Помимо всего прочего, Андрейка не очень хорошо слышал и плохо выговаривал буквы, шепелявил, присвистывал. В классе над ним все время подшучивали по этому поводу, иногда даже очень зло. Мы тогда не понимали, что это – задержка развития, фактически болезнь, над которой не стоит смеяться. Но не понимали не только мы, тогдашние дети, но и наш классный преподаватель Валентина Васильевна. При случае она с удовольствием выставляла нерадивого двоечника напоказ, выговаривала ему, сопровождая свои поучительные речи сомнительными шутками в его адрес. Андрейка только носом шмыгал в ответ.
Однажды мы писали изложение по «Серой Шейке» Мамина-Сибиряка. Надо было своими словами пересказать сюжет сказки как можно лаконичнее. Изложение Андрейки Валентина Васильевна зачитала нам полностью вслух – как пример редкостной чепухи. Дело в том, что Андрей вместо «Серая Шейка» все время писал «Старая Сейка» – видимо, так ему слышалось. Было в его тексте и еще множество ошибок, несуразицы и нелепостей, но ни один из этих оборотов в моей памяти, к сожалению, не сохранился. Но, должен признаться, слушать действительно было очень смешно. Мы просто все обхохотались. Только Андрейка сидел с унылым видом и совершенно не понимал, отчего все так заходятся. Иногда он растерянно оглядывался на меня, как бы ища у меня подсказки.
– Понимаешь, – шептал я ему, захлебываясь от смеха, – она не Старая Сейка, а Серая Шейка! Шейка, понимаешь? Серая, а не старая!
Андрей отворачивался в недоумении, до него так и не доходило.
Когда чтение закончилось, наступила пауза. Все приходили в себя от пережитой потехи, вытирали слезы, обмахивались тетрадками.
Валентина Васильевна поглядела на Андрея со скорбным осуждением.
– Ну что, – покачала она головой, – как ты думаешь, какую оценку ты заслужил за такое?
– Двойку? – простодушно предположил Андрейка.
– Не угадал – единицу!
Андрейка только пожал плечами.
Валентина Васильевна выдала ему тетрадь.
– Держи, Старая Сейка.
И тут снова все захохотали – еще бы, такая остроумная реплика, такое удачное прозвище!
Я сидел ближе всех к Андрейке и увидел, как в этот момент в его лице промелькнуло что-то такое, что в один миг прервало мой смех. Как будто сверкнула искорка, но недобрая, темная – искорка обреченности и отчаяния. Я смутился и сказал:
– Ты знаешь что... ты спрашивай у меня, если что-то непонятно. Я тебе помогу, объясню.
Андрейка кивал, шмыгал носом, но глаза его погасли и лицо выражало унылую отрешенность. Он как будто вообще не понимал, для чего все это нужно, чего от него хотят, зачем он здесь находится...
После того урока все так и стали его звать: Андрейка – Старая Сейка.
Никогда он меня ни о чем не спрашивал, ничего объяснить не просил, а я и не настаивал. Иногда только давал ему списать на контрольных – он не отказывался. Мы год просидели за одной партой, но ничего похожего на дружбу между нами не возникло.
Андрейка дотянул до восьмого класса, потом ушел в ПТУ, и я почти навсегда потерял его из виду. Лишь однажды, спустя несколько лет после школы мы случайно встретились с ним на выходе из метро. Я уже вернулся из армии и работал тогда на «Ленфильме».
Андрейка все так же шепелявил, но выглядел подтянутым и даже бодрым, несмотря на то, что дело было вечером рабочего дня.
– Привет!
– Привет!
– Ты с работы? И я с работы.
– А ты где работаешь?
– На хлебозаводе, нормировщиком. Вот, смотри.
Лицо Андрейки сделалось довольным, он показал мне полиэтиленовый пакет, раскрыл его и позволил заглянуть внутрь. Внутри лежало три буханки черного хлеба. Аромат был потрясающим и в секунду распространился на весь вестибюль метро «Московская». Я проглотил слюну. Мне показалось, что Андрейка сейчас мне предложит взять один из хлебов – как старому товарищу, однокласснику, соседу по парте, в конце концов. И он даже сделал рукой движение, будто хотел выудить из пакета одну из буханок, но потом вдруг посмотрел на меня повнимательнее и спросил:
– А ты где работаешь?
– На киностудии работаю, – ответил я с гордостью. – Помощником старшего методиста.
И увидев привычное со школьных лет непонимающее выражение Андрейкиного лица, я достал из кармана сложенную вдвое брошюру.
– Это сценарий, – пояснил я, перелистывая печатные листки.
Андрейка посмотрел на брошюру, на меня, взвесил что-то у себя в голове. Что-то у него не сходилось, он опять чего-то не понимал. И во взгляде его снова промелькнула та самая искорка, которую я запомнил на всю жизнь после того давнишнего урока.
Потом Андрейка закрыл пакет, перехватил его ладонью, а вторую протянул мне.
– Ну, бывай здоров! – сказал он, пришепетывая, шмыгнул носом и исчез в толчее подземного перехода.
А запах свежего хлеба так и повис в воздухе, впитался в одежду и долго еще преследовал меня по дороге домой.
Санкт-Петербург
