0
5674
Газета Антракт Интернет-версия

25.11.2005 00:00:00

Инопланетянин в человеческом образе

Тэги: яковлев, художник


Покойного инвалида Володю Яковлева ни к селу ни к городу засыпали затрепанным до безобразия титулом «старик-ты-гений», присовокупив репродукции цветом с надписью: у нас его оригиналы, у других фальшаки!

Не оспаривай чужое, подумал я, а гни свое.
Наберись терпения, не спорь, не горячись, не учи, а расскажи свое.
Происхождение гения

В 1958 году мой сокурсник Сашка Васильев, меценат, коллекционер, книжник, эстет, показал мне гения своего выбора, живущего у стены Бутырской тюрьмы, в бараке с кривым потолком. Нас встретил низкорослый малый, постоянно щуривший глаза. Говорил он невероятными словесными сдвигами: «Сашка пришел, а с ним студент воробей – не гоняй голубей, прилетел и сел в мое кресло». Он не рисовал, а писал широкой кистью анонимные лица.

Вздыбленные ежиком черные волосы, необычное устройство лица, вот парень не «от мира сего» – первое, что бросалось в глаза. Инопланетянин в человеческом образе. Ничего подобного я не видел в искусстве.

Художник постоянно наклонялся над листом бумаги, как ювелир, оценивая драгоценный камень. Если прямиком его глаз обо что-то спотыкался, то боковым зрением он видел все и далеко. Особый глаз безгрешного созидателя. Зверев, с которым они часто пересекались, считал, что Яковлев «видит лучше нас с тобой и только хитрит, чтоб больше заработать».

В коридоре стояли большие холсты, прислоненные к стенке. Оказалось, что дед Володи работал вместе с Константином Коровиным, учившим его писать широким мазком.

Гений непознаваем, он – невидимка. Опознанный гений сразу попадет в тюрьму, как особо опасный преступник. У него нет жизни. Рисовать сутками напролет, без отпуска и безделья, разве это жизнь? Володя рисовал по ночам, когда спал коммунальный барак, и каждое утро соседи топили его живописью печку. Художник впадал в меланхолию и спасался в психиатрической лечебнице, где люди ближе к Богу.

Мое зимнее знакомство с Володей никогда не обрывалось до его кончины в 1998 году.

Происхождение его гения гремучее. Его дед Михаил Николаевич, нижегородский старовер и ловкий живописец «левитанской школы», до эмиграции во Францию (1922) служил в Императорских театрах ассистентом Константина Коровина. Бабка Феодосья Францевна, женщина немецкого корня, шила театральные костюмы, однако жить достойным образом в Европе им не довелось. Тысячи российских беженцев меняли профессию на ходу: в Истамбуле – капитан, в Белграде – грузчик, в Париже – шофер. Кровожадные атаманы превращались в смирных швейцаров, знаменитые адмиралы – в уличных рисовальщиков. Левитанский мазок нижегородца никто не оценил, семья жила впроголодь и на вечном чемодане. Сын Игорь посещал не сборища «белых воинов», точивших ножи крестового похода против безбожных большевиков, а комячейку университета и рвался строить коммунизм. Сначала вернулся Игорь с приятелем. Приятеля сразу расстреляли как «британского шпиона», а фанатика коммунизма послали копать каналы. Этому, скажем откровенно, крупно повезло.

Безымянные труженики «святого искусства» вслед за сыном вернулись в опасную Совдепию.

«Приветствую вас с новым небом и новой землей. Ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет», как правильно выражается «Откровение», 22,1.

Строитель Игорь Яковлев успел жениться на уроженке солнечной Бессарабии Вере Тейтельбаум. «Не баба, а газировка», как выражалась свекровь Феодосья Францевна. 15 марта 1934 года в глухой Балахне родился головастый мальчик, названный, естественно, в честь главного вождя Владимиром.

«У нас в Балахне росли мальвы!» – помнит деревенское детство Володя.

Дед Михаил Николаевич скончался в 43-м, а бабушка и молодая семья строителей перебрались в московский барак, на грязную Тихвинскую улицу.

 

Чемпион квартирных выставок

 

Владимир Яковлев. 	Автопортрет. 1992. Из собрания галереи «Кино»  Как знаменитый писатель Бунин, Володя не окончил четырех классов, просидев два года в третьем, надоело и заболел глазами. Смотрел на дедовские пейзажи и мечтал стать фотографом. В издательстве «Искусство» ему поручили ретушевку черно-белых изображений. До 57-го, до знаменательной встречи с «профессором всех профессоров» Васькой-Фонарщиком (Василий Ситников, художник, державший лучшую «домашнюю академию». – «НГ»), Володя не знал, что и чем рисовать. На фестивале молодежи начинающий ретушер сразу попал в руки гипнотизера изящных искусств Василия Ситникова. За полгода палочной тренировки он вырос в живописца первой величины. Вещи 58-го года были сделаны с оглядкой на китайцев. На вопросы посетителей Володя, играя словами и образами превосходной вязи и красоты, говорил:

– Я придумал новый стиль «гохуаташи»!

Сильно сказано, не правда ли?..

За ним охотились очень редкие собиратели и поклонники: композиторы Вадим Столляр и Андрей Волконский, книжник Александр Васильев, юные поэты Мишка Гробман и Генка Айги, психиатр Виктор Райков.

Современное общество высоко ценит рисование глубоких шизофреников, оно изучается и содержится в особой папке «арбрут». Об этом отлично знал Виктор Райков и постоянно вводил в свои книжки иллюстрации Володи как пример рисования душевнобольных, одаренных к искусству людей.

Володя – чемпион московских квартирных выставок. Их кто-то раскручивал за него. Осенью 62-го ему сделали сразу три в один сезон: в рабочем клубе «Дружба», в квартире писателя Владимира Бугаевского и в квартире композитора Андрея Волконского. Организаторы доставали стекла, резали паспарту, обрамляли изоляционной лентой, и вещи сразу обретали чистый товарный вид на продажу довольным эстетам. За годы московских блужданий я посетил сотни квартир и везде видел «цветок» Володи Яковлева, висевший на главной стенке.

Игорь Михайлович и Вера Александровна сияли от счастья, когда за почеркушки сынка Володи посыпались деньги. Возник счет в Госбанке и квартирный кооператив на Ленинском проспекте.

Туда я часто звонил и привозил покупателей.

 

«Живопись – это ветер, а не квадрат!»

 

Володя Яковлев сбежал из больницы профессора Ганнушкина и хотел рисовать маслом. В ноябре 67-го в сопровождении поэта Гробмана он спустился в мой подвал, сощурив глаза.

Нежная дружба Володи с Гробманом – особая статья под названием «Под сенью гения». 27 марта 1968 года Миша Гробман пробил однодневную выставку работ Володи в святая святых страны, в «Доме художника». Он собрал огромную толпу московской интеллигенции, хорошо заработал, но Володя остался недоволен. Он желал писать маслом и пришел ко мне.

Тут я претендую на первенство, как викинги на открытие Америки. До меня Володя не работал маслом, не умел и не разрешали. В Бутырках протестовали соседи, в Черемушках мама не выносила запаха керосина – вонь, дышать нечем.

Владимир Яковлев. Цветок в стакане. 1960-е. Из собрания галереи «Кино»«Слушай, воробей, возьми меня в ученики... люблю учиться, хотя ненавижу математику... люблю мальву и солнце... без солнца нельзя жить, это доказал доктор Альберт Эйнштейн... да я и без него давно это знал, когда хорошо видел в детстве... солнце пытался маслом писать Ван-Гог, но ничего не вышло... посмотри получше, солнце съедает цвет... солнце это диктатура света, а не цвета... я сын солнца, как Ван-Гог... я светоносный живописец... а квадрат – это не живопись, а геометрия!..»

В середине 70-х в московском подполье явилась мода на геометрическое искусство – Потешкин, Троянкер, Штейнберг. Володе показали «черные квадраты Потешкина», и он тут же отрезал:

– Квадрат – не живопись. Живопись – это ветер, а не квадрат!

Школа рабочей молодежи для отстающих располагалась в Ананьевском переулке, в двух шагах от моего подвала. С тетрадкой ученических каракуль Володя спускался ко мне с пением арии Мефистофеля «Люди гибнут за металл». Разговорная речь Володи сияла и вертелась невероятным кувырком вымысла и красивых слов. Всякий раз он выдавал изощренные образцы русской словесности и ничего определенного.

 

Таков подход гения!..

 

Никаких разговоров по душам мы не вели, сугубо личное нас совсем не трогало, и первые пробы маслом он лихорадочно смывал, несмотря на мою просьбу сохранить их. После его ухода я прятал «говно» и подставлял другие картонки, нарочно купленные для него у матерщинницы из Ермолаевского подвала. Стандартные картонки, затянутые льняным холстом. Так я спас от истребления штук тридцать работ без порчи, пренебрегая его протестами и даже угрозой «свернуть мне набок челюсть».

Раз он привел с собой учительницу русского языка Руфиму Абрамовну Глуховскую. Она посмотрела на масло и сказала: «Что это такое?!»

Возможно, Володя хотел получить «пятерку» по русскому и арифметике, но огонь и ветер искусства она не могла оценить.

В подвальном кресле дремал Борушок. Стучал на пишущей машинке писатель Витя Синицын. Володя кипятился, пытаясь объяснить учительнице сущность масляной живописи. Записей я не вел, и весь гениальный словесный поток, беспокойный и острый, яркий и образный, наслаждаться которым мне довелось пять лет подряд, навсегда потерян.

Я учил Володю живописи и сам учился, собирая драгоценный энергетический материал, исходивший от его повадок, фраз и действий. Мои классические рецепты он не мог усвоить и продолжал тыкать кистью в палитру, образуя свое искусство.

А вот коммерческий пустяк.

Ко мне пришли итальянские аспиранты пить водку. В кресле дымил огромной сигарой Зверев. Володя закончил пейзаж с белым цветком в правом углу и черным, страшной глубины небом. Итальянцы уцепились за картинку и покупают с одним условием, чтоб автор подписал свою работу. Володя вскипел, бросил на пол кисть и скрылся в соседней комнате.

«Хитрит парень, – пыхтел Зверев, – набивает цену».

Разочарованные иностранцы выпили, закусили и ушли. Володя вернулся с криком, что он забыл, как писать слово «Яковлев» – через «о» или «а». Зверев ржал от восторга, я написал на бумаге это слово, Володя скопировал в правый угол, но грамотно и разборчиво подписывать он так и не научился.

Мой сосед Виталий Стесин пытался учить его под диктовку – не вышло.

Миша Гробман опекал его, как нянька ребенка. Посещал в дурдоме, носил передачки, общался с родителями, собирал его картины.

Владимир Яковлев. Больничный автопортрет. 1960. Из собрания галереи «Кино»Позднее он мне писал: «Картина Яковлева не украшение стены, а собеседник и соучастник. Расстаться с его картиной как расстаться с любимой собакой, живым и бескорыстным созданием. Картина Яковлева – это член семьи».

Лучше никто не сказал.

Стесин снимал жилье в деревянном бараке на снос, где собиралась «вся Москва», готовая эмигрировать в Израиль. Бездомные евреи из Бухары, вечно пьяный живописец Ворошилов с одеколонной пеной во рту, приезжая француженка с блокнотом. Бестолочь вокзала не мешала Стесину рисовать абстрактные картины и подбивать Володю к эмиграции.

«Стесин, я патриот Страны Советов, а ты – предатель родины! – ворчал Володя. – На кого ты меня покидаешь, вокруг одни сволочи!»

 

Мужчина особой красоты

 

После отъезда Гробмана и Стесина в Израиль Володя совсем осиротел, влюбился в пианистку Ирку Ермакову. Очень решительная особа, отлично игравшая Баха и гладившая Володю по голове.

«Может быть, он некрасивый, может быть...»

Те, кто видел, что Володя кусок червонного золота и личность особого покроя, выжимали из него как можно больше.

«Воробей, я влюбился, – раз сказал мне Володя, – моя невеста играет Баха и чистит мне кисти. Я не могу без нее жить!»

Фальшивая любовь быстро развалилась. Как следует отоварившись шедеврами влюбленного Володи, пианистка скрылась во Францию, не заплатив ему ни одного рубля.

В тот 71-й год «простой советский человек, а не француз», как он сам себя величал, убитый предательством пианистки, надолго слег в дурдом.

 

Эксплуатация человека человеком!..

 

Мне повезло. Опасным и больным я никогда его не видел. У меня он не бился головой об стенку, а молча красил. Для меня он был мужчиной особой красоты. Адептам греческих пропорций делать здесь нечего, ну а мне он помогал жить.

Простился я с ним за год до моего отъезда в Париж. Ко мне заехал мудрый итальянский маклак Микеле Руджейро и сказал: «Слушай, поехали к Володе!»

Родители Володи отлично знали о моем продуктивном посредничестве и немедленно позвали нас в Черемушки. Дверь открыл Игорь Михалыч. В крохотной комнатушке сидел Володя, скрестив руки.

«Слушай, Воробей, дай мне холст побольше, иностранцы обожают большие картины и хорошо платят!»

Итальянец купил пачку гуашей. Все эти монументальные «мальвы», «ромашки», «лица», «абстракции». В знак благодарности Володя набросал с меня и моей подруги портреты резким и острым карандашом и подписал без единой ошибки в своем имени.

Выставлялись мы вместе один раз в Лондоне, в 1985 году. С большим трудом мне удалось выпросить «мальвы» Володи из цепких рук пианистки Ермаковой. О нем писали англичане всякую чепуху. Он стал известен, но совсем неоценен по достоинству на Западе. Потом один за другим умерли его родители. Сестра Ольга присвоила себе счет в банке и квартиру, запечатав братца в дурдом. В дурдоме он и скончался, а как и где его похоронили, я не знаю.

О страдальческой жизни Володи по психушкам и интернатам, где появились новые охотники за «мальвами», фальшивые меценаты и покровители, до меня доходили лишь слухи.

Умер он в 64 года, так и не побывав в Китае.

 

Париж


Комментарии для элемента не найдены.

Читайте также


«Токаев однозначно — геополитический гроссмейстер», принявший новый вызов в лице «идеального шторма»

«Токаев однозначно — геополитический гроссмейстер», принявший новый вызов в лице «идеального шторма»

Андрей Выползов

0
1646
США добиваются финансовой изоляции России при сохранении объемов ее экспортных поставок

США добиваются финансовой изоляции России при сохранении объемов ее экспортных поставок

Михаил Сергеев

Советники Трампа готовят санкции за перевод торговли на национальные валюты

0
4126
До высшего образования надо еще доработать

До высшего образования надо еще доработать

Анастасия Башкатова

Для достижения необходимой квалификации студентам приходится совмещать учебу и труд

0
2275
Москва и Пекин расписались во всеобъемлющем партнерстве

Москва и Пекин расписались во всеобъемлющем партнерстве

Ольга Соловьева

Россия хочет продвигать китайское кино и привлекать туристов из Поднебесной

0
2575

Другие новости