0
5335
Газета Антракт Интернет-версия

07.04.2006 00:00:00

Что полезно для художника

Тэги: павловандреевич


павлов-андреевич Сын наблюдает, как выступает мама.
Фото Михаила Циммеринга (НГ-фото)

-Федор, вы поставили пьесу «Бифем», которую написала ваша мама, Людмила Петрушевская. Такое семейное творчество встречается нечасто. Почему вы обратились именно к ее пьесе?

– Я с трех лет ставил спектакли. Вешал занавес в квартире и звонил в дверной звонок три раза. В 6 лет я уже и афиши клеил – дома и на лестнице. Я всегда был одержим режиссурой – это такая паранойя. «Бифем» – пьеса, которую я даже не то что чувствовал, а просто нутром чуял! Я абсолютно мамин сын, и у меня внутри текут те же реки. Поэтому ее пьеса была мне так нужна, чтобы прийти в режиссуру, которая была моим главным делом в детстве. Когда меня спрашивали, кем я хочу быть, я всегда отвечал: «Режиссером и проводником поезда». Наполовину исполнилось.

– Какие пьесы шли в вашем детском театре?

– Драматургия была либо моя собственная, либо мамина. Начинал я с кукольных спектаклей, поэтому мама не только писала для меня пьесы, но и шила кукол. А когда мне было 8 лет, мы с моей подругой Аней Булгаковой пришли в ЦДЛ и сказали бабушкам вахтершам: «Здравствуйте, мы дети писателей, у нас тут свой детский театр, и мы хотим показывать здесь свои спектакли». Нас почему-то прогнали.

– А какое-то название у вашего домашнего театра было?

– Да. Он назывался театром имени Шарля Перро, и мама написала штук пять пьес для нас. Кстати, команда, которая тогда у меня собралась, работает со мной до сих пор. Мы сейчас делаем журналы для тинейджеров. У нас свой издательский дом «Молоток», нас это дико увлекает.

Что касается «Бифема», то к писателю Петрушевской я отношусь очень взыскательно – я очень строгий читатель. И всегда сильно ее критикую, у меня к ней постоянно много вопросов, я даже иногда с ней ругаюсь на почве того, что она пишет. Мы тут писали вместе сценарий для кино и чуть друг друга не съели. Но я остаюсь большим фэном драматургии Людмилы Петрушевской. Еще я дико люблю Хармса. Когда мне было 15, я в своей школе поставил «Елизавету Бам». Вообще так как я всегда был выпендрежником, меня не очень воспринимали ровесники. Я был как бы в стороне, сам по себе. Меня многие из моей среды не любили, что, на мой взгляд, продолжается до сих пор и чему я даже рад. Когда тебя не любят – появляется желание сражаться. Делать все вопреки, а не благодаря. И вот вопреки театральной традиции, которая была у нас в знаменитой 67-й школе, я поставил Хармса. Кончилось все тем, что этот спектакль посмотрел Владимир Иосифович Глоцер, главный хармсовед и хранитель его наследия, единственный в этой стране человек, поехавший в Венесуэлу к вдове Хармса, потрясающей Марине Дурново.

– И что вам сказал Глоцер?

– Что ему понравилось и что это круче всего, что он видел из Хармса в театре. В общем, теперь я собираюсь ставить Хармса по-взрослому. Елизавету Бам у меня сыграет один очень известный молодой актер. Играть будем на крыше одного известного дома.

– Предлагаю вернуться к пьесе Людмилы Петрушевской «Бифем». Для тех, кто не знаком с содержанием: по трагической причине дочь героини в буквальном смысле теряет голову. И, чтобы сохранить ей жизнь, мать решается на пересадку головы дочери на собственное плечо.

– Меня в интервью все время спрашивают: «Вы поставили спектакль про мать и дочь, а может быть, это отчасти спектакль про мать и сына»? А может, и нет! Не нужно ничего объяснять.

– Вы не возражаете, если мы будем говорить не только о вас, но и о вашей маме?

– Возражаю. Петрушевская не дает интервью, и хитрая уловка – заставить меня это делать за нее. Другой вопрос, что я горжусь своей мамой. Мои ровесники плоховато знают Петрушевскую как писателя и драматурга, они скорее слышали, как она рэпует.

– А кто сейчас знает режиссера Анатолия Васильева, который между тем входит в пятерку лучших театральных режиссеров мира?

– С Васильевым иначе и быть не должно. Его должны знать десять–двадцать театральных маньяков. Он же великий! Великие в театре должны жить в монастыре, иначе – вы знаете, какой бывает театр у тех, кто направо-налево дает интервью (вот, например, я). Иначе он будет всего лишь популярным человеком. То же касается и кино. Меня, например, раздражает, что такое огромное количество людей посмотрели фильм «Амели». Ведь большая часть из смотревших попала совсем в другую дверь. Они стали считывать смысл, сравнивать, сопоставлять, как в математике, – и фильм исчез, распался, рассыпался. Счастье, что мои остальные любимые фильмы мало кто теперь видел. Ну там «Маму Рому» Пазолини с богиней Анной Маньяни. Или «Слово» Дрейера. Или черно-белого Фассбиндера.

– До «Бифема» вы что-то делали в профессиональном театре?

– Да. Мой учитель Паша Каплевич вовлек меня в одну сильную историю – он позвал меня к Жолдаку играть Треплева в спектакле «Опыт: Чайка». Я, конечно, актер еще тот. Вот только режиссер на меня пока не нашелся. В общем, я там и Жолдаку стал указывать, и остальным актерам – Юле Рутберг, Саше Балуеву, Маше Мироновой – потрясающим, исключительным людям и артистам. Перед премьерой, в общем, я оттуда свалил. Репетировал, да. Потом даже однажды сыграл в этом, моем таком любимом теперь, спектакле – уже не Треплева, а Шамраева. Треплева там играет большой актер Саша Усов. Но было это один раз, и хотя Дима Харатьян мне усиленно подсказывал текст (я ввелся день в день), это было трудно.

Уже тогда я с соратниками занимался продюсированием и пиаром, чем занимаюсь и теперь. Но я думаю, что рано или поздно мой полный уход в театр и кино случится. Надо только подождать. Короче говоря, когда мне стукнуло 25 лет, я украл у мамы пьесу.

– И что было потом?

– Потом я увидел актера Филиппа Григоряна с голой головой, игравшего небольшую роль в мирзоевском «Сирано» в Театре Вахтангова, и невероятную девушку-василиска Таню Ипатову, которая тогда, бросив театр и пение, мыла посуду в клубе «Пропаганда». И мы с ними ночами, запершись в актовом зале одной дружественной музыкальной школы, репетировали.

– Людмила Стефановна заметила пропажу?

– Нет. Она даже не догадывалась, что я хочу «Бифем» ставить. Причем, как теперь понятно, я ужасно обошелся с пьесой – сократил ее буквально наполовину.

– Не боялись маминого гнева?

– Я страшно боялся, но не отступал. В этот же момент я взялся вести довольно трэшевую программу на телевидении, которая называлась «Цена успеха», где моей соведущей была Людмила Нарусова. Зарплату я откладывал. И набрал ровно ту сумму, которая была необходима для постановки спектакля. Тут наше ток-шоу накрылось, и я выпустил наконец спектакль. Работать ко мне приехали даже две англичанки – художница и хореограф. На художнице я потом еще и женился.

– Интересно, а маме вы заплатили за пьесу? К тому же ведь она еще и пела в вашем спектакле!

– Это наша коммерческая тайна. Кстати, песню для «Бифема», суперхит сороковых годов, маминого младенчества, она записала дома на самый обычный магнитофон. Только не спрашивайте, зачем я включил в спектакль именно мамино пение – не знаю. Так было надо. В одной моей любимой детской книжке ко всем странным моментам есть примечание: «Спроси у мамы, она знает». Вот и вы тоже у мамы спросите.

– Какова была ваша реакция на плоды собственного труда?

– Когда я увидел первых плачущих людей – я понял, что это мне награда за мучения.

– А на премьеру вы маму позвали?

– На один из первых прогонов. Я ей позвонил: «Мам, ты знаешь, через три дня будет премьера «Бифема». Она замолчала минут на пять. Потом пришла смотреть спектакль. Это был самый страшный для меня прогон. Но после спектакля мама сказала: «Да». Ни слова больше. А мама – очень жестокий критик, особенно по отношению ко мне.

– Есть мнение, что семья должна защищать «своих» от «чужих». Критики хватает везде, а тепла – так мало. Поэтому к близким людям надо быть более снисходительными.

– Нет, не так. Самое отвратительное – это родители, которые сладко поют про своих детей. Не поймите превратно – любить своих детей надо. Но самое ужасное – акты публичной любви по отношению к собственным детям. Это невыносимо.

– Какое время, с вашей точки зрения, самое плодотворное для искусства: ХХ век или, может быть, ХVI?

Сын наблюдает, как выступает мама.
Фото Михаила Циммеринга (НГ-фото)
– Нет ничего лучше для искусства, чем времена деспотии, политического и идеологического террора. Художник должен сидеть в тюрьме. Он должен часто голодать, работать дворником. Должен страдать, и только тогда он сможет быть собой, вот так я по правде думаю. А когда художник живет в Барвихе, еженедельно меняет жене шубы и недоволен одним из двух своих водителей, то этот человек имеет слабый шанс сказать то, что он на самом деле думает. Потому что он скорее всего уже и не думает вовсе. Он деньги зарабатывает.

– Вы считаете, что на искусстве нельзя зарабатывать деньги?

– Можно. Но редкий человек удерживается на грани между деньгами и бездной, где водятся прекрасные духи, откуда берется все нужное для реального искусства. Обычно он туда либо рушится – и тогда он гений, но нищий. Либо остается стоять – и только осторожно туда заглядывает, чего-то ожидая. А ждать-то нечего – деньги победили, свободен, можно домой.

– Наше время располагает к тому, чтобы падать в бездну?

– Нет. Наше время мажорное, буржуазное. Мы давно пережили время ожесточенных эстетических дискуссий. Сейчас время сплетен. Время гламура. А гламур с его сплетнями – это убийство и отрава для тех, кто может и умеет. Ну для всех, кроме Пруста. Да, нужен Марсель Пруст, который бы вдруг появился и правильно все описал, любя и зная. И болея – он же ведь какой был несчастный, всегда болел, писал практически из воспоминаний, не видя и давно уже не нюхая. А на наши окрестности очень даже стоит посмотреть другими глазами и понять, что Ксюша Собчак – это та же прустианская Одетта. Никак, правда, не найдется тот, кто бы это понял и уж тем более написал. Поляна великих вещей теперь пуста.

– Вы не предполагаете туда зайти?

– О чем вы! Мне бы хоть в лес ненадолго.

– Как бы вы назвали свое поколение?

– Сегодня время циничных романтиков┘ Я думаю, что все «девяностники» и «двухтысячники» – это как бы нулевщики. Перед нами все обнулилось и началось заново. Правда, все возвращается на круги своя: объявились те же партийные и комсомольские функционеры, их не успели даже забыть – они опять во главе угла. Мягко, но верно всплывают черты того, что проходили мои родители. Не знаю, дойдет ли дело до обысков и допросов (я это кое-как младенчески помню – как родители, например, книги во дворе ночью закапывали).

– Вы адекватны сегодняшнему дню?

– К сожалению, да. Был бы неадекватен – был бы более свободен. И не занимался бы кучей дел, которые отвлекают от главного – от театра с кино. Думаю, года через три я смогу освободиться. Посмотрим.

– Вы предпочитаете быть модным? Или чем-то вроде Васильева и вашей мамы?

– Я уверен на триста процентов: быть непризнанным для художника куда полезнее, чем быть таким знаменитым, как, например, Кирилл Серебренников. С этим же так трудно жить!

– А как вы относитесь к людям? Как Байрон – ненавидите каждого и любите человечество в целом?

– Люди – это изначально погибшие существа.

– Все?

– Все.

– Как вы думаете, человек должен делать лишь то, что он хочет, или он должен считаться с мнением окружающих?

– Это личное дело человека. Я уверен, что Хармс, мой бешеный кумир, делал то, что хотел. Но не обольщался. Потому что, как только ты посмотришь в зеркало, чтобы довольно себе улыбнуться, на этом всё кончится. Всё! И придется привыкать быть бездарем. Талант дается с самого начала, но отбирается-то в любой момент.

– Чем вы занимаетесь сейчас?

– Кроме моих театральных и киноисторий (не буду пока подробно рассказывать) я как продюсер вместе со своей командой делаю торжества по поводу 200-летия Музеев Кремля. На первом событии говорил речь Путин. Впереди еще почти год. За который, я уверен, у меня лично произойдет много всего хорошего.


Комментарии для элемента не найдены.

Читайте также


«Токаев однозначно — геополитический гроссмейстер», принявший новый вызов в лице «идеального шторма»

«Токаев однозначно — геополитический гроссмейстер», принявший новый вызов в лице «идеального шторма»

Андрей Выползов

0
1824
США добиваются финансовой изоляции России при сохранении объемов ее экспортных поставок

США добиваются финансовой изоляции России при сохранении объемов ее экспортных поставок

Михаил Сергеев

Советники Трампа готовят санкции за перевод торговли на национальные валюты

0
4418
До высшего образования надо еще доработать

До высшего образования надо еще доработать

Анастасия Башкатова

Для достижения необходимой квалификации студентам приходится совмещать учебу и труд

0
2412
Москва и Пекин расписались во всеобъемлющем партнерстве

Москва и Пекин расписались во всеобъемлющем партнерстве

Ольга Соловьева

Россия хочет продвигать китайское кино и привлекать туристов из Поднебесной

0
2758

Другие новости