Евгений Стрелков
Казанский университет, Анатомический театр.
Я ежегодно бываю в Казани – она недалеко от Нижнего Новгорода, где я живу, и тоже стоит на Волге. А по Волге я хоть пару раз в сезон, а проплыву на теплоходе – вверх или вниз, – любуясь водами и видами. В Казани же непременно захожу в старинный университет, расположенный на склоне невысокого холма, недалеко от места, где из озера Кабан вытекает протока Булак – знаковые для Казани акватории.
Я обхожу слева многоколонный главный корпус и захожу в университетский двор – тут мое любимое место. Я словно оказываюсь на столе с гигантским чайным сервизом – чайником (анатомический театр), сахарницей (обсерватория) и блюдом с бисквитами (выгнутой формы флигели химического факультета и библиотеки). Сравнение с сервизом может показаться натяжкой, но уж больно обособлены эти постройки, спроектированные архитектором Коринфским по заказу ректора, математика Николая Ивановича Лобачевского в середине 1830-х годов. Это уже не совсем даже архитектура, это, правда, что-то из областей гончарной или ювелирной. Особенно обсерватория с ее тремя вогнутыми стенами и крышечками телескопных башен.
Я рассматриваю карнизы, дентикулы, фронтоны, кронштейны и архитравы всех этих сооружений, затем оборачиваюсь на открывающуюся отсюда панораму старой Казани с колокольнями и минаретами, обхожу цветники, вспоминаю, что тут еще стоял когда-то (как пресс-папье на письменном столе) памятник поэту Державину. Позже его перенесли, в советские годы разрушили, потом восстановили – уже на другом месте.
Университетский ансамбль для меня включает и сами постройки, и удивительные судьбы всех троих: Коринфского, Лобачевского, Державина. И их строки, те, что я читал в книгах и в архивных бумагах – рапортах, прошениях, проектах. Или вот эти, знаменитые слова: «Река времен в своем стремленьи уносит все дела людей…», написанные Державиным за три дня до смерти и за полтора десятилетия до развернувшегося тут замечательного университетского строительства.
А у меня написались вот такие строки:
Обсерватория в Казани
Казанский плоский холм. Из университета
спешит ученый люд. По-летнему нагрета
жесть факультетских крыш,
благоухает лето.
И ты туда спешишь –
пройти тем полукругом,
задуманным тут ректором и другом
его две сотни лет тому назад.
Ах, как уютен университетский сад –
с аллеями, лужайкой, бельведером
на старую Казань, и где его пределом
обсерватории поставлен инструмент
изысканный. На безупречно белом
фасаде в полукруглых ниш ряду
одна глухая – там на крышу лаз,
где телескопа днем полуприкрытый глаз.
Мне кажется, здесь некий пьедестал
и города, и мысли. Здесь Казань
незримо связана со всем подзвездным миром.
И Лобачевского-Коринфского кристалл
мыслительный, когда б его пунктиром
на небо нанести – созвездьем б новым стал.
* * *
Здание Пулковской обсерватории, первой отечественной астрономической наблюдательной системы такого уровня, было спроектировано Александром Брюлловым, не только архитектором, но и прекрасным рисовальщиком, автором, к примеру, прославившего его альбома с зарисовками археологических раскопок Помпей. Его брат, живописец Карл Брюллов, задумал расписать потолки и своды обсерватории. Для этого он почти год посещал университетские лекции по физике и астрономии, готовил наброски и картоны (некоторые из них сохранились), словом, был чрезвычайно увлечен своей идеей. Аполлон на колеснице (с небесной сферой в одном углу и планетой Сатурн в другом), спящая Юнона с младенцем Геркулесом (как воплощение мифического сюжета о появлении Млечного пути)…
Увы, злопамятный Николай I не забыл, что художник пренебрегал его вниманием. Царь не позволил Брюллову приступить к росписям. В своем стихотворении я предложил альтернативную трактовку этого эпизода – росписи Брюлловым были сделаны. Вообще, по отношению к Пулковской обсерватории желание альтернативы возникает постоянно – разрушенная в годы войны, восстановленная по проекту Щусева, но переживающая и сейчас непростые времена, теряющая территорию и сотрудников. Сохранившая, однако, обаяние места и людей, имевших когда-то к ней отношение. Того же «блистательного Карла».
Брюллов в Пулково
Плафоны в Пулково –
величественный вид!
В проеме купола
Стеклянный глаз блестит
Система тросов управляет глазом.
Раз за разом
Обозревая небосвод.
Вот
Орион, вот Близнецы, вот Лира.
Над головой – полмира!
Здесь, в Пулково, прозрачна атмосфера,
Почти Италия, любезная Брюллову.
Наш Карл, пожалуй, с лишним год
Штудирует небесную науку,
Пока любезный брат выводит свод.
И вот готово всё: цилиндры башен, колоннада
Лестницы, ступени, балюстрада,
лоджии, балкон, фронтон.
На потолках Брюллова Карла фрески:
Сквозь эпициклов арабески
Летят воздушные фигуры.
На каждый румб – своя.
Полупрозрачна кисея
воздушной нимфы – ткань расправлена в полете,
а небо! небо! – твой Буонаротти.
Его касание божественной десницы
Цитирует наш северный пиит,
А телескопов спицы
Пальпируют зенит.
И кажется, что в северной Пальмире,
Словно стекло чердачное промыли.
Сам царь зашел. В трубу глядеть не стал.
Обсерватория ему – как пьедестал.
Ведь если Петр прорубал
окно, то Николай достал
И выставил на подоконник лампу,
И закружился мотыльковый звездный рой
Весь над тобой.
Вертится кавалькада звезд
И меркнут в сумраке расписанные своды.
И астроном занял свой пост.
И пелена спадает с прелестей природы…
|
|
Казанский университет, Энгельгардовская астрономическая обсерватория. Рисунки Евгения Стрелкова |
В самом конце 1940-х на берегу Волги под Нижним Новгородом (тогда это был город Горький) устроена радиоастрономическая обсерватория. Поначалу – лишь несколько вагончиков на колесах с небольшими «тарелками» на крыше, антенная решетка на артиллерийском шасси, армейские палатки между ними. Уже позже, к концу 1960-х, тут возник разнообразный парк радиотелескопов с капитальными корпусами, где даже разместилась большая электронно-вычислительная машина.
А потом, в 1990-е – запустение, упадок, почти полное исчезновение полигона. Осталась лишь одинокая кирпичная башня-постамент с неподвижной радио-чашей наверху, все остальное было разрушено и разграблено. Как тут не вспомнить державинскую оду «…то вечности жерлом пожрется и общей не уйдет судьбы». Я помню эти телескопы, устремленные в небо, хотя бывал на полигоне от случая к случаю – я занимался тогда совсем другим делом, хоть и числился в том же Радиофизическом институте (НИРФИ).
Я встречал в институтских коридорах корифеев радиоастрономии – Всеволода Троицкого, обнаружившего тепло лунных недр и пытавшегося поймать здесь, на полигоне, чаемые радиосигналы от инопланетян. Сергея Жевакина, объяснившего городу и миру принцип переменного свечения цефеид.
Гораздо позже их фигуры – даже не фигуры, а скорее тени фигур – забрели в мои стихи, да там и остались. Каждый год прибавляется по два-три текста к радиоастрономическому циклу. Словно упомянутый Александр Брюллов, я раскапываю эти засыпанные пеплом времени волжские помпеи и обнаруживаю на стенах раскопа фрески – неподвижные, но оживленные беседой или трудом живописные сцены вроде пира радиоастрономов на берегу Леты-Волги.
Элегия полигона
Радиотелескопы поворачиваются,
чаши уставились в темноту,
ночное небо полно чисел,
и они стекают по фидерам и проводам
в мигающие лампочками железные ящики.
Здесь впервые
Луну применили
как радиозеркало,
соединив Волгу с Англией.
Здесь искали инопланетный разум
в окрестностях Тау-Кита,
Ориона и Кассиопеи.
Здесь я, понемногу косея
от водки, запивая ее душистой стерляжьей ухой,
Сидел рядом с радиоастрономами
По-над родной рекой.
Прислушивался: те сыпали шифрами, цифрами,
Уверяя, что вот этот всплеск,
он аномален, он – весть!
Мой будущий тесть
Ефим Лазаревич обсчитывал здесь,
в Зимёнках, всю эту цифирь
На мерцающих лампочками железных ящиках.
Моделируя Кассиопею и Орион…
И где он, и где полигон?
Атлантида, навсегда нырнувшая в Волгу-Лету.
Как брошенное гнездо,
ржавеет пустая ажурная чаша.
А вдруг прямо сейчас депеша
из окрестности Тау-Кита?
А тут – пустота.
Цефеиды
С.А. Жевакину
Вооруженный зреньем узких жал,
пальпирующих ткани небосклона
лучом, чей пульс прерывисто дрожал
на чистой простыне бумажного рулона,
и самописца трубчатый кинжал
раскрыл тугую вену Ориона,
И мерное дыханье цефеид
что ритмом модулируют пространство.
И скальпель радио, направленный в зенит,
подчеркивает это постоянство.
Как ты устроен, плазменный мотор
Звезды загадочной? Чье верное мерцанье
– хронометр в руке, которую простер
могучий часовщик над пылью мирозданья.
Нижний Новгород
