0
939
Газета IN MEMORIAM Печатная версия

02.08.2018 00:01:00

Не вымысел, а домысел

Владимир Войнович: рыцарь без страха и упрека

Владимир Соловьев

Об авторе: Владимир Исаакович Соловьев – писатель, политолог, критик.

Тэги: проза, юмор, ссср, история, политика, войнович, фазиль искандер, диссиденты, пародия, солженицын, сталин


проза, юмор, ссср, история, политика, войнович, фазиль искандер, диссиденты, пародия, солженицын, сталин Из всех дорог Войнович выбирал самую трудную и рисковую. Фото Григория Тамбулова (НГ-фото)

Что меня интересует, так это точка схода мемуарного аналитизма с художественным. Мне ли не знать, что все жанры хороши, кроме скучного – работаю в самых разных, осваивая на старости лет новые. Вот только стихов не пишу – к счастью для читателя и к моему великому сейчас сожалению. А то бы разразился стиховой эпитафией на смерть Владимира Войновича – в адекват его поэтическому дару. Говорю о его ритмичной красочной метафорической прозе, хотя начинал он именно со стихов, а один стал гимном космонавтов:

Я верю, друзья, караваны ракет

Помчат нас вперед от звезды до звезды.

На пыльных тропинках далеких планет

Останутся наши следы…

Самое поразительное в этой песне, что речь в ней не об открытиях и достижениях, но о следах, которые человек оставляет после себя. Вот что я пытаюсь выяснить – какой след оставил Владимир Войнович на близкой нам планете по имени русская литература. Нет, не о писателе, о котором сказано достаточно и без меня, но и мною тоже, а о человеке по жизни и в литературе. Об этом я тоже писал, а теперь, увы, посмертно.

По порядку.

Как недолгий житель аэропортовского Розового гетто, я применил оба метода – мемуарный и прозаический – к своим соседям, как и я, писателям. С одними я тесно и коротко дружил, с другими знаком был шапочно и только раскланивался при уличных встречах либо в писательской клинике. С Фазилем Искандером отношения завязались, когда я еще был в Питере, а уж после переезда в Москву мы с ним виделись чуть не ежедневно, прогуливаясь вдвоем, а иногда втроем с Леной Клепиковой в Тимирязевском парке либо заходя в гости друг к дружке – жили окно в окно, между нами 10 минут хода.

С Войновичем сблизились на диссидентской волне, хотя оба-два были не профи-диссентерами, а поневоле: Володя со стажем, а я дебютант, чтобы не сказать двусмысленно «новичок», когда стало невмоготу и мы с Леной, успешные литераторы, порвали с официозом, образовав независимое информационное агентство «Соловьев-Клепикова-пресс». Чему Войнович всячески способствовал, поддержав идею с самого начала и сведя нас с инкорами. Не совсем, мне казалось, бескорыстно: не только по причине, что их полку прибыло, но еще и потому, что мы неожиданно для всех, и для себя в первую очередь, оказались на передовой и служили каким-никаким заслоном для бывалых протестантов: у гэбухи на всех просто не хватало рук. Когда мы с Володей обнаруживали топтуна, то гадали, чей он.

Его дом стал штаб-квартирой диссидентствующих литераторов. К слову, в доме Войновичей я познакомился с Таней Бек, с которой очень сблизился. Таня близко дружила с Войновичем в его опальный период – и до самого своего конца: разговаривала с ним за несколько часов до вынужденного самоубийства, он пытался успокоить ее, да и в некрологе написал, что «нелепо, ведь на самом деле не было по-настоящему серьезной причины». Таня думала иначе, и у Войновича, чья старческая короста была по возрасту потолще моей, осталось тем не менее чувство вины: «Прощай, Танечка, и прости». Оля, его дочь, позвонила ему из Германии и сказала, что этого не случилось бы, будь жива мама (жена Войновича). Не знаю.

Заочно, опосредованно мы с Войновичем были знакомы давно – через Камила Икрамова, с которым я подружился и полюбил в Коктебеле, а Войнович, Искандер, Чухонцев числились у него в литературных учениках, хотя и превзошли своего гуру в литературных достижениях и славе. Зато чисто человечески Камил Икрамов, испытавший все невзгоды сталинской эпохи на своей шкуре (отец расстрелян, мать погибла в лагере, а сам провел юность и молодость в лагерях и ссылке) был самым удивительным из них – редкостной доброты и альтруизма человек, почему и не реализовал свой литературный потенциал, не состоялся как крупный писатель – не хватило творческого эгоизма. Я упивался его устными лагерными байками – может быть, лучший рассказчик в моей жизни, а Войнович и Искандер, каждый порознь, говорили мне, что Камил уже не тот, по моей молодости я не застал его в золотую пору. А порознь – потому что их союз уже распался, когда Ирина, жена Камила, ушла к Войновичу.

Вот об этом я и написал, пусть не один в один, прозой: «Сердца четырех. Эскиз романа». Точнее сказать, что покойный к тому времени Камил Икрамов и живые Войнович, Искандер и Чухонцев послужили прототипами моих героев. Этот мой эскизный роман широко печатался – сначала в многотиражном журнале Артема Боровика «Детектив и политика», потом в моих книгах. Последний раз в моем мемуарно-аналитическом пятикнижии «Памяти живых и мертвых» в один ряд с «чистыми» воспоминаниями. Не знаю как Чухонцев, но Искандер и Войнович отнеслись к моей прозе, в сюжет которой вплетена их история, снисходительно: Фазиль сдержанно – «имеешь право», Володя – с интересом и симпатией. Было это уже во время одной из моих побывок на родину в начале 90-х. Мемуары я стал сочинять позднее, но опять-таки при жизни моих друзей и знакомцев на правах их младшего современника.

Теперь я понимаю, почему мой метод был близок Войновичу. Виртуозный мастер политической и литературной пародии, Войнович узнаваемо изобразил Солженицына под именем Карнавалова в своей блестящей футуристской дистопии «Москва 2042». Ну как Достоевский в «Бесах» Тургенева – Кармазинова. У меня, правда, по-другому: если я применяю пародийный прием, то не в сатирических целях. Все герои того моего эскизного романа очерчены сочувственно, на сопереживательном уровне. Мне близок исторический принцип Тынянова: «Там, где кончается документ, там я начинаю». Применительно к прозе о современности: там, где пасует моя память, я доверяюсь интуиции. Сверяя два моих образа Войновича, под настоящим именем и под псевдонимом, решительно отдаю предпочтение последнему. Не вымысел, а домысел. Лот художества берет глубже. Из всех героев той моей прозы самый счастливый – который списан с Войновича. Я это понял на инстинктивном уровне, а сейчас попытаюсь объяснить, почему считаю Владимира Войновича счастливейшим человеком, несмотря на драматические перипетии его жизни. Есть, однако, нечто более важное, чем наша жизнь, – судьба. А она зависит не только от расположения звезд на небе – я не детерминист и не фаталист, – но от нашего выбора. Ну да, витязь на распутье. Хотя, конечно, бывают обстоятельства, когда от человека не зависит ничего: смерть, например, или деспотия. Да, уравниваю. Но мы-то жили тогда в сравнительно вегетарианские времена.

Из всех дорог Войнович выбирал самую трудную и рисковую. Все познается в сравнении. Взять хотя бы две параллельные истории, описанные мною означенной прозой и мемуарно: «Чонкин» и «Сандро из Чегема». На обе эти вещи «Новый мир» заключил с Искандером и Войновичем договоры в хрущевские оттепельные времена, а написаны и представлены в журнал они были в брежневские времена, в самое их начало, еще не жестоковыйное, но с очевидным откатом от либерализма, который был объявлен волюнтаризмом (наравне с другими начинаниями Хрущева). Короче, друзьям-писателям от ворот поворот.

Скажу сразу же: как читатель и критик, ставлю opus magnum Искандера выше opus magnum Войновича – достаточно сравнить сталинские главы у обоих, хотя не только. Однако это эссе пишет не литературовед Владимир Соловьев, а Владимир Соловьев – бихевиорист. Опять-таки не в хвалу и не в хулу: Фазиль пошел на компромисс, чтобы напечатать в «Новом мире» свое изуродованное, кастрированное детище, а Войнович опубликовал свое любимое детище за бугром в изначальном, без единой помарки виде. Казалось бы, Войновичу хуже – на него обрушились все громы и молнии крепнущего в маразме режима. На самом деле хуже некуда было Искандеру: «Самая, на мой взгляд, зрелая вещь «Житие Сандро Чегемского», которую собираются в чудовищно обрезанном виде давать в «Н.м.», – писал мне Фазиль в канун публикации из Москвы в Ленинград. – Здорово мне все это портит кровь, потому что много вложил в нее, а пока идти на скандал (довольно крупный, учитывая полученные деньги, рекламу и т.д.) не решаюсь. Авось цензура дотопчет, может, и решусь... Посмотрим».

Цензура дотоптала, «Сандро» вышел в урезанном, искалеченном виде – без великолепной главы «Пиры Валтасара» (лучший, на мой взгляд, образ Сталина в мировой литературе), а Фазиль так и не решился. Он болезненно переживал и то, что сделали с его эпическим романом, а еще больше – что сам позволил редакторам и цензуре себя оскопить. Пошел на компромисс, в то время как его товарищи по перу, среди них его frenemy Войнович, шли на разрыв с официальной литературой. Литературная драма сублимировалась в семейную, и то, что Фазиль с ней худо-бедно справился и обуздал себя, говорит не только о его мужестве, но и о высоком моральном духе. Однако это его сломило как человека. По Слуцкому, «то, что гнуло старух, – стариков ломало». Сломанный Фазиль прожил оставшуюся жизнь глубоко несчастным человеком. Обратная история произошла с Войновичем, который выпрямился во весь свой небольшой рост под чудовищным прессом государства, несмотря на смертельные опасности и тяжелые потери – слежка, исключение из писательского союза, табу на публикации, подозрительная одновременная смерть родителей Ирины Войнович и вишенкой на торте отравление самого Войновича психотропом – хорошо еще не полонием и не «Новичком»! В качестве эпилога – высылка из страны. Может, во спасение.

Так закаляется сталь. Сумма поступков создает линию поведения: modus operandi. Преодолевая и преодолев страх, Войнович стал счастливым человеком. То, о чем во «Владычном суде» писал Лесков: «Говорят: «Чем люди оказываются во время испуга, то они действительно и есть», – испуг – это промежуток между навыками человека, и в этом промежутке можно видеть натуру, какою она есть». Владимир Войнович прошел проверку страхом и вышел победителем – рыцарем без страха и упрека.

В конце концов страх подменяет собой человека. Я так и назвал автора «Трех евреев»: Владимир Исаакович Страх (новое риполовское издание грядет этой осенью). Фазиля я любил, а Войновичем восхищался. Я брал у него уроки мужества. За что по гроб жизни ему благодарен. 

Нью-Йорк


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.

Читайте также


Фантомные страхи дефолта не отпускают россиян

Фантомные страхи дефолта не отпускают россиян

Анатолий Комраков

Подушка безопасности есть, но колеса не смазаны

0
2240
Второй президент Армении Роберт Кочарян заявил о возвращении в политику

Второй президент Армении Роберт Кочарян заявил о возвращении в политику

0
890
"Один пояс – один путь" – благодатный дождь в буквальном смысле

"Один пояс – один путь" – благодатный дождь в буквальном смысле

Ли Хуэй

Реализация инициативы Си Цзиньпина стала новой скрепой между Китаем и Центрально-Азиатским регионом

0
1861
Три века Лиговки и реквием дворнику Шмидту

Три века Лиговки и реквием дворнику Шмидту

Светлана Гаврилина

История одной питерской подворотни

0
1432

Другие новости

Загрузка...
24smi.org