0
1166
Газета Персона Печатная версия

25.12.2003

Батум - Батум (другая Маргарита)

Тэги: булгаков, маргарита, батум


Окончание. Начало см.: "НГ-Ex libris" от 18.12.2003.

Отчего, когда умом и сердцем не за что зацепиться, когда в душе пустота, случаются мистические совпадения, встречи? Как говорил епископ Василий Родзянко: "Удивительное дело, как только меньше молюсь, отчего-то совпадения пропадают". Той же страшной весной, через десять лет после Батума, батумской встречи, Булгаков сталкивается на улице с женщиной, так поразившей его воображение. Вот уж действительно "раздолье вере".

Теперь о том, как это случилось. Предоставим наконец слово Маргарите Петровне Смирновой. Ее воспоминания приводятся здесь не полностью (первая публикация - журнал "Наше наследие". 1992, #25). Ссылки на роман даны мемуаристкой по первому изданию романа в журнале "Москва". Незначительные редакторские поправки отдельно не оговариваются.

* * *

"Я приехала с дачи в Москву, сдала чертежную работу. (Работала в то время по договору с Наркоматом путей сообщения.) Приятное чувство свободы, можно никуда не торопиться. Дети на даче с сестрой, муж в Луганске на практике, а я побродила по Москве, купила цветы весенние, желтые, кажется, мимозы. Настроение праздничное. Солнце.

Издали увидела, идет кто-то навстречу: не очень большого роста, хорошо одет, даже нарядно. Запомнился добротный костюм серо-песочного цвета, спортивного или охотничьего покроя, краги. Быстро взглянули в глаза друг другу. Разошлись.

Вдруг замечаю, что кто-то идет слева, чуть-чуть сзади, молча рассматривает меня.

Я посмотрела: тот самый, что шел навстречу. Прибавила шагу. Он тоже. Так шли некоторое время. Он что-то спросил про цветы, я не ответила. (Я терпеть не могла уличных знакомств.) Он несколько раз начинал что-то говорить - я не обращала внимания. Он продолжал говорить. Я не выдержала наконец, сказала, что он напрасно тратит время - я на тротуарах не знакомлюсь, и шел бы он лучше домой.

У него как-то сразу вырвалось: "Это невозможно, так я вас опять могу потерять!"

Краем глаза я видела, что он почему-то взволнован.

Вдруг он как-то необыкновенно мило, просто, не шаблонно попросил меня минуту помедлить, чтобы можно было представиться. Снял головной убор, очень почтительно, своеобразно поклонился, сказал: "Михаил Булгаков".

Фамилия знакома, но кто, кто это?

Я сразу почувствовала, что это хорошо воспитанный, незаурядный человек.

Сейчас я не могу вспомнить, знала ли я тогда "Дни Турбиных" Булгакова. Конечно, об этой постановке говорилось много, разговоры шли повсюду, но в ту пору я эту вещь еще не видела. Тогда мне и в голову не пришло, что этот самый человек - автор "Дней Турбиных".

От своего отца я могла слышать о Булгакове как об одном из приближенных Толстого, да и дальнейший разговор убедил меня, что он, очевидно, работает в архивах Толстого либо пишет его биографию.

Много лет спустя мне попала в руки книга секретаря Толстого Валентина Булгакова "Л.Н. Толстой в последний год его жизни" (изд. 1957 г.).

Вот только тогда я поняла свою ошибку. Ошиблась в том, что спутала Михаила Булгакова с секретарем Толстого.

Во время знакомства с Михаилом Афанасьевичем я была уверена, что это кто-то из окружения Толстого. К тому же и разговор вскоре после знакомства (в первый же день) зашел о Толстом. Должно быть, я слыхала от своего отца (мой отец преподавал литературу, был, как тогда говорили, словесник), что последние годы жизни Толстой был под влиянием Черткова (отец называл его "злым гением" Толстого). Чертков рекомендовал Валентина Булгакова в секретари Толстому. Значит, и к Валентину Булгакову в нашей семье было настороженное отношение. Повторяю - тогда это было у меня подсознательное, оставшееся от детских лет впечатление.

При дальнейшем знакомстве и разговоре это чувство настороженности к Михаилу Афанасьевичу прошло, но убеждение, что это кто-то из окружения Толстого, осталось до конца знакомства.

Это была моя непоправимая, просто ужасная ошибка. Все могло сложиться иначе, знай я, что мой новый знакомый - автор "Дней Турбиных".

Теперь я часто задаю себе вопрос: разве Михаил Афанасьевич не почувствовал этого? Он, такой внимательный и чуткий к моим словам, разве он не понял, что я его путаю с кем-то? Почему он не разубедил меня, не поправил?

Значит, он был настолько скромен, что не хотел афишировать свою известность как автора "Дней Турбиных".

* * *

После первых же фраз говорить стало необыкновенно легко, товарищески просто, как будто мы век знали друг друга, как будто вчера только расстались.

Разговор зашел о книгах. Он очень интересно рассказывал о Л.Толстом, говорил, что где-то (в музее?) разбирает его письма.

Мне было страшно интересно узнать так много нового о Толстом. Тогда я еще не читала воспоминаний ни Татьяны Андреевны Кузминской, ни Сергея Львовича Толстого, а он так занятно говорил о ней, о семье Берс.

Михаил Афанасьевич говорил о том, что Толстой не пользовался уважением в своей семье, что Софья Андреевна постоянно пилила его за то, что не понимает, что семья большая, детей надо учить, а он тратит много денег на свои благотворительные дела, на постройку школ, на издание дешевых народных книг. Дети были почти все на стороне матери, кроме младшей Александры. Иногда они в открытую подсмеивались над отцом, над его аскетизмом, над его плебейским видом. Михаил Афанасьевич говорил: "Вот как бывает в жизни: человек гениальный, пользующийся уважением и в своей стране и за ее пределами, часто не бывает понят в своей семье, не имеет от родных и близких ни поддержки, ни участия. Вы только подумайте, как ему должно было быть тяжело и одиноко. Мне его бесконечно жаль!"

Эту мысль об одиночестве Толстого Михаил Афанасьевич развивал не раз в разговоре со мной. Меня, помню, поразила тогда эта жалость к Толстому. Мы привыкли восхищаться Толстым, а что его можно и нужно жалеть - это было ново!

* * *

Михаил Афанасьевич необыкновенно живо, увлекательно отвечал на все мои литературные вопросы, а вопросов я ему задавала много, так как почувствовала, что наконец-то встретила человека, который сумеет ответить на все, как, бывало, отвечал мой отец.

Только иногда быстро вскинет голову, удивленно посмотрит на меня, скажет: "А почему это вас интересует? Ого, вы это читали? Изумительно!"

Помню, уже в конце дня он спросил меня:

- Маргарита Петровна, вы читали Библию?

Я ответила:

- Только мне этого и не хватало!

- Вы еще будете ее читать!

* * *

В начале знакомства мне не совсем понравилась некоторая вольность в общении. На какой-то мой ответ, особенно понравившийся ему, он рассмеялся и с восторгом обнял меня за плечи. Я была страшно возмущена, хотела тут же уйти. Он понял, серьезно так посмотрел на меня, извинился, сказал: "Поверьте, это никогда больше не повторится!"

И вторая шероховатость произошла тоже в начале знакомства: он настойчиво звал меня пойти в кафе или ресторан, чтобы спокойно посидеть, поговорить не на ходу. Он сказал, что у него сейчас масса денег, не то получил, не то выиграл. "Помогите мне их тратить!" Я была очень щепетильна в смысле денег и ответила ему: "В первый день знакомства говорить о деньгах - фу!" Он был озадачен и надолго примолк, только несколько раз в упор посмотрел на меня.

* * *

Больше никаких эксцессов не было, и беседа наша была необычайно занимательна, откровенна. Мы никак не могли наговориться, никак не могли расстаться. Несколько раз я пыталась проститься с ним, но снова возникали какие-то вопросы, снова начинали говорить, спорить и, увлекшись разговором, проходили мимо переулка, куда надо было свернуть к моему дому, и так незаметно, шаг за шагом оказывались у Ржевского вокзала. Поворачивали обратно, шли по 1-й Мещанской, и снова никак нельзя было расстаться у переулка, незаметно доходили до Колхозной площади.

Этот путь от вокзала до площади мы проделали несколько раз.

Ни ему, ни мне не хотелось расстаться. Возникла необыкновенная близость, какое-то чрезвычайное сердечное влечение. Мало сказать - в первый же день, а даже просто с первых же фраз. К концу дня у меня было такое ощущение, что мы знакомы очень давно, - так было легко, по-дружески отвечать на все его житейские вопросы. Значит, и он почувствовал то же самое, если так прямо и сказал об этом на странице 88, кн.1 ("Москва", 1966, # 11, с. 88).

Многое было переговорено, надо постараться вспомнить.

* * *

В самый разгар веселой беседы он вдруг спросил, почему у меня печальные глаза. Пришлось рассказать, что с мужем у меня мало общего, что мне скучно в его окружении, с его товарищами. Даже в его весьма шумном окружении чувствую себя одинокой. Жизнь складывалась трудно, и с мужем не просто скучно, а тяжело.

Михаил Афанасьевич очень внимательно и как-то бережно слушал меня.

* * *

Мы долго ходили и стояли на набережной. От Москвы-реки дул ветер. Я сказала, что люблю подставить лицо под теплый ветер, рассказала, как приятно было стоять на катере, быстро мчавшемся по морю в Сочи или в Севастополе, отдавшись ветру.

Я часто вспоминала этот наш разговор уже много лет спустя, например, когда стояла на катере, мчавшемся по заливу в Геленджике: дети сидели на лавочках в середине катера, а я прошла на корму, на самый краешек. Я очень любила, когда теплый ветер полощет юбку, как парус, шевелит и треплет волосы на голове, - хочется широко раскинуть руки, делается так хорошо, озорно: кажется, вот-вот оторвешься от земли.

Матрос из команды катера смотрел, смотрел на меня, а потом и говорит: "Гражданка, отошли бы вы от борта, а то еще упадете".

"Ну и что? Плавать я умею, на воде продержусь некоторое время, а там не спасете, что ли?"

Я помню, какими сияющими глазами смотрел на меня Михаил Афанасьевич, когда я говорила о теплом ветре там, на набережной. Вот и матрос смотрит такими же глазами. Стояла на корме и думала, как было бы чудесно, если бы Михаил Афанасьевич был сейчас со мной, как хочется видеть его. Вернусь в Москву, непременно разыщу его. Почему нужно всегда жертвовать собой? Почему нельзя сделать так, чтобы он был со мной?

Так мечталось. В действительности это был суровый, тяжелый 1938 год, когда события наслаивались одно неприятнее другого. Не до мечты было. Не встретились.

И вдруг, читая роман "Мастер и Маргарита", нахожу свои слова: "Она отдала лицо ветру". Как он все помнил!

Вот так одна строчка в романе никому ничего не говорит, а у меня вызывает так много воспоминаний и эмоций!

* * *

Зашел разговор о море, о Кавказе. Я рассказала, что была во многих городах юга. (Муж был комиссаром-инспектором железных дорог РСФСР, и сразу после женитьбы, в мае 1921 года, муж взял меня в инспекционную поездку на три месяца по Кавказу и Закавказью. Я помогала вести секретарскую работу, иногда печатала на машинке. Такая же поездка повторилась и летом 1923 года.) Михаил Афанасьевич говорил, что тоже работал в те годы на Кавказе. Вдруг он отстранился на шаг, как-то весь осветился и чуть не закричал: "Маргарита Петровна! Так я же вас видел!"

Меня даже смех взял. Еще что - видел! Где? Когда? Я говорю: "Ну, хватит болтать. Уж и мастер очки втирать!"

- Как, как? Мастер?

- Ну да, мастерски умеете зубы заговаривать!

Но тут уж мне пришлось извиниться за свои грубые слова, так как он очень горячо начал доказывать свою правоту. Где и когда, он не мог вспомнить, но он довольно точно описал мое белое платье (греческий костюм-тога, оставшийся у меня от гимназической постановки "Трахинянок" Софокла).

Михаил Афанасьевич говорил, что где-то на улице, может быть, в Тифлисе или Батуме, видел меня в сопровождении двух мужчин (очевидно, мужа и его брата).

У него осталось впечатление чего-то легкого, светлого. Я подсмеивалась над ним, - один раз видел и уж запомнил! А может быть, это вовсе и не я была, мало ли белых платьев летом.

Он очень серьезно посмотрел мне в глаза, без тени улыбки. Приблизил свое лицо и сказал почти шепотом: "Маргарита Петровна, а вы что, не знаете, что вас нельзя было не запомнить!"

(Надо где-то сказать об этом платье, так как эта моя греческая тога многим запомнилась. В ней я была и когда Есенин звал за свой столик в кафе на Тверской, и когда Маяковский ухватил меня за локоть и, обращаясь к Бурлюку и П.П. Потемкину, спросил: "Это кто, из наших? Здорово одета!"

И когда В.А. Чудинов чуть ли не проделал антраша по Тверской, держа меня за руку и приговаривая: "Tres jolie, tres belle, parfaitement┘" (Прелестна, хороша, прекрасна. - Фр.)

Платье было действительно очень удачное, я себя в нем превосходно чувствовала, не боялась вызывать удивление, так как оно очень шло мне.)

Между прочим, Булгаков первый открыл мне глаза на мою внешность.

Ни подруги в школе, ни дома родители и сестры ни разу не сказали мне, что я красивая, просто не принято было говорить это в нашей семье.

Ну а муж ни разу в жизни не похвалил меня. (В первые дни замужества он, правда, как-то мимолетом сказал: "А у тебя и фигура хороша, с тебя только картину писать".) И это единственный раз за все 32 года совместной жизни.

И вдруг Булгаков с первых же слов начал петь дифирамбы моей внешности. Сначала я приняла это как светские комплименты, отмахивалась от этого. Подтрунивала над ним, что он где-то привык говорить женщинам приятные вещи. А потом мне, конечно, стало нравиться его такое рыцарское обожание. "Ведь сердцу женскому всегда приятна лишняя победа┘"

Он много раз спрашивал:

- Так как же, по-вашему, значит, я Мастер?

- Ну, конечно, мастерски умеете плести узоры красноречия.

* * *

В первый же день знакомства Михаил Афанасьевич спросил, почему я хорошо одета. Откуда у меня такие туфли, такие перчатки (черные шелковые, с раструбом и белым кантом)? Пришлось рассказать, что это еще сохранилось от матери. А про туфли я не рискнула признаться, что банты и металлические пряжки прикрепила сама, своей рукой.

Михаил Афанасьевич долго вертел в руках мою сумочку, внимательно рассматривал ее со всех сторон и так же внимательно и пристально несколько раз взглянул на меня. Мне стало неловко, сумочка-то была самодельная. Я отобрала ее из его рук. Через некоторое время он опять забрал ее, улыбаясь, посмотрел на меня, спросил, кто вышивал желтую букву "М". "Маргарита Петровна, что вы смущаетесь, сумка интересная, кто ее делал?" Я пробормотала, что кто же мог делать, кроме меня. И еще больше смутилась, так как это была не совсем правда: сумку сделала и подарила мне мать. Сумка была из голубого материала в виде мешочка (ридикюль) с двумя затягивающимися ручками. На одной стороне нашита пластина из сплошной вышивки голубым и серебряным бисером, на другой стороне вышита большая буква "М" желтым шелком. (Сумочка сохранилась до сих пор.)

Только теперь, зная его биографию, я понимаю, почему эта сумка могла его так заинтересовать.

Бисерная пластина - это монастырская работа, к моей матери она попала, очевидно, от бабушки, жены священника, а Михаил Афанасьевич в своей семье (он был сыном профессора Киевской духовной академии), конечно, не раз мог видеть такие бисерные работы монашек. Эта сумка ему, должно быть, что-то напомнила, он как-то понимающе улыбался уголками губ. Он все смотрел на меня, говорил: "Вы мне бесконечно нравитесь, и я хочу понять - кто вы?"

- Ну, кто же я? Это интересно, вроде игры во мнения. Ну, дайте мне характеристику.

Он довольно правильно описал мой характер, мой быт. Снял с моей руки перчатку (а руки были измазаны цветной тушью) - профессию определить было нетрудно.

- А теперь скажите, кто я?

- Ну, - говорю, - это совсем просто: белая косточка, голубая кровь!

- Как, почему?

- Да потому, что les premiers sentiments sont toujours les plus naturels. (Первые впечатления всегда самые правильные. - Фр.)

Он ответил тоже по-французски что-то вроде того, что "je vous le dirai plus tard" (я вам скажу об этом позже. - Фр.) или еще что-то, сказал, что знает пять языков кроме русского.

Ну, - говорю, - не хвастайтесь, на один язык поменьше вашего знаю: французский, немецкий, латынь и немного греческий, да еще древнеславянский, да еще читаю по-чешски. Вот вам, взяли?

* * *

Сидим на скамейке, кажется, в Александровском саду. Вдруг маленький паучок на своей тонкой нити спустился мне на голову, прополз по лбу, щеке. Я стала стряхивать его с себя, а он как-то опять прополз по руке, никак не стряхну. Я пауков ненавижу. Должно быть, я пищала, и лицо было скорбное, потому что Михаил Афанасьевич бросился мне помогать ловить паука. Наконец успокоились, рассмеялись. Я говорю: "Сейчас что, день? L'araignee du jour┘ Вы знаете эту примету по-французски? Не знали или забыли? Я вам напомню:

L'araignee du matin - apporte chagrin. (Паук утренний приносит печаль.)

L'araignee du jour - apporte┘ (Паук дневной приносит┘)

L'araigneе du soir - apporte espoire. (Паук вечерний приносит надежду.)

L'araignee du nuit - apporte ennui. (Паук ночной приносит скуку. - Фр.)

Так гадали наши бабушки".

- Маргарита Петровна! Почему вы не закончили l'araigneе du jour - porte┘ что же он приносит? (Я не хотела говорить слово amour - любовь, думаю, скажешь, он сейчас и прицепится, и нарочно пропустила это.)

- Чего-то вы смущаетесь? О, да вы даже краснеете! Вот здорово. Мне это нравится. Но вы все-таки докончите эту строчку. Ну, как же будет: l'araigneе du jour - porte┘ что?

Я говорю: "Ну, что вы привязались, подберите рифму к "jour".

- А мне хочется, чтобы вы сами произнесли это слово, чего вы боитесь? Знаете, мне бы хотелось быть сейчас тем паучком, который┘

- Vous etes grise, monsieur, par le soleil, par le printemps? (Вас что, опьянило солнце, весна?)

- Non, par vous! (Нет, вы!)

- Ne parlez pas ce qu'il ne faut pas dire. Vous etes trop bavard, monsiuer! (Не говорите, чего не следует. Вы очень болтливы, месье! - Фр.)

* * *

- Маргарита Петровна! Вот вы сейчас придете домой, останетесь одна, что вы будете делать?

- Думаете, на Олимпе останусь, куда вы весь день пытаетесь меня возвести? Ну что делают женщины, когда приходят домой? Первым долгом надену фартук, зажгу керосинку┘

- Бедная женщина!..

* * *

- Маргарита Петровна! С вашего, конечно, разрешения - можно потрогать ваши волосы? Я только чуть-чуть дотронусь до вашего локона.

И когда он бережно поправил развившуюся прядь из-под берета, сказал:

- О, да они у вас совсем мягкие, значит, добрая душа!

* * *

Стоим на противоположном тротуаре против нашего дома. Долго прощаемся. Немного задержал руку. Последнее крепкое рукопожатие.

- Маргарита Петровна! Вы замечаете, как трудно нам расстаться? Скажите, вам тоже было интересно со мной? Скажите правду!

- Это и так понятно. Если бы мне было с вами скучно, неужели я бы ходила с вами целый день по улицам?

- Значит, мы завтра же увидимся и продолжим разговор!

- Ну, что вы, я завтра уеду на дачу и пробуду там по крайней мере неделю.

- Это невозможно! С ума сойти┘

Условились через неделю.

Пришла домой, принялась за хозяйственные дела, через некоторое время подошла к окнам полить цветы и вижу, что Михаил Афанасьевич ходит по противоположному тротуару. Я отпрянула от окна (не хотела, чтобы он узнал, где именно я живу, боялась всяческих осложнений). Но прятаться было не обязательно - на окна он не смотрел, задумчиво ходил, опустив голову. Потом почти остановился, поднял голову, посмотрел высоко вдаль и опять медленно пошел вдоль переулка.

Простившись с ним на улице, я не пошла в парадное крыльцо особняка, просматривающееся в калитку с улицы, а от калитки пошла в глубь двора, завернула за угол дома и вошла с черного хода. Мне казалось, что таким образом он не догадается, где я живу, какие мои окна.

В калитку видно было все, что описано на стр. 86, кн.1 ("Москва", 1966, # 11, с. 86). Маленький домик в садике┘ ведущем от калитки┘ Напротив, под забором, сирень, липа, клен. Была и аллейка тополей от калитки и в глубине большой серебристый тополь.

Был такой случай: раз как-то я приехала с дачи, а на кухне соседи (Анна Ивановна) мне говорят: "Сидим во дворе на скамейке, приходил какой-то гражданин, не очень высокий, хорошо одет, ходил по двору, смотрел на окна, на подвал.

Потом подошел к сидящим на скамейке, спросил - живет ли в этом доме такая высокая, молодая, красивая? Мы говорим, смеясь: "А кого вам надо, хозяйку или домработницу? Они у нас обе молодые и обе красивые. Только их обеих нет, на даче они". Походил по двору, опять подошел, спросил, где именно живет. "А вот, говорим, половину особняка занимают, и на улицу и во двор окна. А кого вы все-таки ищете?" Ничего на это не ответил, медленно пошел к калитке.

Очевидно, это был Михаил Афанасьевич. Откуда же иначе он узнал, что я "занимала верх прекрасного особняка в саду. Особняк цел до сих пор".

Особняк действительно цел до сих пор, хотя и сильно обветшал.

* * *

Под впечатлением этой встречи я ходила несколько дней как в тумане, ни о чем другом не могла думать.

Настолько необычно было наше знакомство, настолько оно захватило нас с первых же минут - трудно рассказать, а еще труднее писать об этом.

Вот и сейчас, прошло уже много лет, - я не могу без волнения вспомнить о том дне. А тогда я места себе не находила, все думала, что же будет дальше.

Если с первого дня знакомства я так волнуюсь, если разговор - пусть необычный, пусть из ряда вон выходящий, но все же только разговор, только один день так сблизил нас, то что же будет, если мы будем встречаться и дальше?

Не в моем характере было утаивать что-то от мужа. В то время муж был далеко, и как хорошо, что не надо было никому объяснять, где я провела целый день. Пока муж на практике - встретимся еще раз, другой┘ А потом?

Михаил Афанасьевич говорит, что "потерял голову", а что будет, если еще и я потеряю голову? Имею ли я право ставить на карту не только свое благополучие, но и покой мужа и детей?

Муж в то время учился в академии, я помогала ему усвоить немецкий язык, делала за него все чертежи, переписывала курсовой, а потом и дипломный проект, словом, очень нужна была ему. (Годы учебы были как раз самыми дружескими из всех 32 лет, прожитых с мужем.) Ну, хорошо, рассуждала я, мужей и жен бросают всяких, и хороших, и плохих.

А дети? Разве это на них не отразится? А у меня такие хорошие ребята, дочь и сын, которых я не только крепко люблю, но дружу с ними, которым я привыкла уделять массу времени. Что будет с ними?

Если встречаться и дальше - это может войти в привычку, можно серьезно увлечься. Какой же выход? Выхода я не видела. Мучилась, но ничего не могла придумать.

Решила, пока еще в силах справиться с собой, нужно расстаться. Пусть это будет трудно, очень трудно, но это необходимо сделать сейчас, дальше будет еще труднее.

Вот все эти соображения я ему потом и высказала.

В первый момент он порывисто схватил меня за руку, вгляделся в мое лицо, как будто не доверяя моим словам, потом глубоко вздохнул и долго ничего не говорил. Так шли некоторое время, оба сильно волнуясь.

- Маргарита Петровна! Скажите, я вам не нравлюсь? Я плох для вас?

Старалась, конечно, разубедить его. Говорила, как я ценю в нем остроумного собеседника, как мне нравится безукоризненное, рыцарское отношение и в то же время дружеское, товарищеское внимание. Говорила, что теперь мне будет еще более одиноко на свете, что душа моя тянется к нему, что мне было очень хорошо с ним. Вдруг я увидела, что лицо его просветлело, он улыбнулся, сказал: "Ну, говорите, говорите еще┘"

Я остановилась, сказала:

- И все-таки мы должны расстаться!

- Маргарита Петровна! Что вы делаете? Разве так можно? Это безумство!

Очень бурно доказывал, что я не права. Но переубедить меня он не смог.

Мучительное было расставание. Он все старался вырвать у меня обещание, что пусть не теперь, не в ближайшее время, но когда-нибудь мы все же встретимся. Говорил, дайте мне хотя бы телефон и запишите мой. Я ответила, что мне звонить нельзя, а его телефон не могу записать по многим причинам. И пусть он мне не говорит свой телефон, я могу против своей воли запомнить, а этого не нужно.

- Ну, вот вы какая! Но, Маргарита Петровна, если вы когда-нибудь захотите меня увидеть, вы меня всегда найдете. Запомните только - Михаил Булгаков. А я вас никогда не смогу забыть!

Опять долго стояли на углу переулка. Я просила, чтобы он не доходил до калитки. Он остался на противоположном тротуаре. Перейдя дорогу, уже в калитке, я оглянулась. И последнее, что я запомнила, - это протянутые ко мне руки. Как будто он меня звал, ждал, что я сейчас вернусь к нему. И такое скорбное, обиженное лицо! Смотрит и все что-то говорит, говорит┘

И эти руки, протянутые ко мне┘

Все было так, как написал он на стр. 94, кн. 2 ("Москва", 1967, # 1, с. 94), только не Маргарита с Воландом, а он так прощался со мной.
1970".

* * *

В 1931 году замысел главного романа меняется. В нем появляется тема Мастера и его возлюбленной Маргариты.

Возможно, трагическая незавершенность отношений Булгакова и Маргариты Петровны дала столь мощный выброс в реалистической части романа. Собственно, существует единственная реальная Маргарита, вернее единственный реальный ее прототип. С какой любовью, точностью, подробно описывая мельчайшие детали, автор пытается растянуть во времени эти несколько свиданий. Что осталось в памяти от этих встреч? Ощущение глубокой, почти родственной духовной близости. Поразили красота и одиночество в глазах. Запомнились мельчайшие детали туалета, завершающие почти исчезнувший романтический дореволюционный тип женщины. Булгаков полностью перенес в роман реально существовавшую Маргариту в ее черном осеннем пальто, с желтыми тревожными цветами, в перчатках с раструбами и туфлях с замшевыми накладными бантами. Он не упустил ничего: ни одной темы разговоров, ни одной детали ее быта. Даже красавица домработница появилась в романе. Он не хотел расставаться ни с образом самой Маргариты, ни с тем, что ее окружало. Вот с каким трагизмом преломляются в романе такие обыденные детали, как прядь волос и берет Маргариты Петровны: "И вот, последнее, что я помню в моей жизни, это - полоску света из моей передней, и в этой полосе света развившуюся прядь, ее берет┘"

Дав жизнь Маргарите в романе, он тем самым продлил свое общение с реальной Маргаритой. У него появлялось ощущение причастности к ее жизни. Возникает реминисценция из любимого Маргаритой Петровной бунинского "Солнечного удара": "Он, не задумываясь, умер бы завтра, если бы можно было каким-либо чудом вернуть ее, провести с ней еще один нынешний день. Провести только затем, чтобы убедить, как он мучительно и восторженно любит ее. Зачем доказать? Зачем убедить? Он не знал зачем, но это было необходимее жизни".

Так в чем же была причина отказа Маргариты от продолжения отношений с человеком, столь близким ей по духу? Ведь их связывали и общие знакомые. Старшая сестра Маргариты Петровны, Мария Петровна, работала в "Гудке" вместе с Булгаковым. Сестра мужа другой сестры, Валентины Петровны, Вера Соколова была первой исполнительницей роли Елены в "Днях Турбиных". Возможно, Маргарита Петровна что-то скрывала, чего-то не договаривала. Да, наверное. Несколько лет назад были найдены листки с отрывками других ее воспоминаний. Далее мы их приведем.

Муж Маргариты Петровны был высокий номенклатурный работник НКПС. Роман его жены с Булгаковым мог угрожать ему самыми роковыми последствиями. А уж судьба детей, что было для Маргариты Петровны главным, была бы вообще непредсказуема. Но и самого мужа (к слову сказать, глубоко порядочного, доброго человека) Маргарита Петровна боялась до полусмерти. Что ж, такова цена мезальянса.

Девушка из семьи потомственных священников выходит замуж за выходца из крестьян. Заслуги его перед партией были велики. Он устанавливал советскую власть в Волоколамском районе. В Краеведческом музее г. Волоколамска до недавнего времени можно было найти многочисленные материалы об Алексее Смирнове. Тяжелое положение Маргариты Петровны усугублялось еще и тем, что отец ее - священник - был сослан на Соловки, где трагически погиб. О каком продолжении отношений с Булгаковым могла идти речь?

Итак, один пласт романа реалистичен, и в нем живет Маргарита. Многие булгаковеды спорят по поводу того, какова была Маргарита. Была ли она классическим типом русской женщины, лучшие черты которой воспеты русской литературой, или она была исчадием ада, порождением самого Сатаны, сумевшей только любовью к Мастеру искупить все грехи. Очевидно то, что в романе существует две линии: реалистическая и абсолютно фантастическая. Становится столь же очевидно, что наряду с реальной Маргаритой, которую автор в силу неосуществимости своей мечты наделил теми качествами, которые он обрел в своем идеале, существует вторая, почти гротескная Маргарита. Именно эта Маргарита больше соответствует, с одной стороны, сатирической части романа, а с другой - фантастической его составляющей. Именно здесь возникают аналогии и с фаустовской Маргаритой, и с королевой Марго, и с женами писателя. Прежде всего, конечно, с третьей женой писателя, Еленой Сергеевной. Она легко узнаваема в романе. Автор описывает ее с любовной иронией, ему весело и комфортно, он знает, что близкий человек оценит и поймет его изящный юмор. Пародийный портрет Елены Сергеевны возникает и на страницах "Театрального романа": "В Филину дверь входила очень хорошенькая дама в великолепно сшитом пальто и с чернобурой лисой на плечах. Филя приветливо улыбался даме и кричал:

- Бонжур, Мисси!

Дама радостно смеялась в ответ. Вслед за дамой в комнату входил развинченной походкой, в матросской шапке, малый лет семи с необыкновенно надменной физиономией, вымазанной соевым шоколадом, и с тремя следами от ногтей под глазом. Малый тихо икал через правильные промежутки времени┘

- Филя, вы меня совсем забыли, гадкий! - тихо восклицала дама.

- Нон, мадам, энпоссибль! - рявкал Филя┘

Дама смеялась журчащим смехом, била Филю перчаткой по руке┘

Я, вдавившись в клеенчатую спинку дивана и закрывая глаза, мечтал┘ Мне представлялась квартира этой известной дамы. Мне казалось почему-то, что это огромная квартира, что в белой необъятной передней на стене висит в золотой раме картина, что в комнатах всюду блестит паркет. Что в средней рояль┘"

В описании присутствует искреннее, хотя и шутливое преклонение перед женой. Вряд ли так хорошо изученный, не оставляющий загадок образ спутницы жизни мог подтолкнуть автора к созданию недоступной и надменной Маргариты.

Итак, в 31-м году Маргарита становится ключевой фигурой романа, равно как и частью тайной, скрытой ото всех жизни Булгакова.

В письме от 14 апреля 1932 года П.С. Попову Булгаков упоминает о пяти роковых ошибках, которые он совершил в жизни. "Но теперь уже делать нечего, ничего не вернешь. Проклинаю я только те два припадка неожиданной, налетевшей, как обморок, робости, из-за которой я совершил две ошибки из пяти. Оправдание у меня есть: эта робость была случайна - плод утомления┘ Оправдание есть, но утешения нет".

Возможно, одна из двух роковых ошибок - неправильно взятый тон в телефонном разговоре со Сталиным. Завязавшиеся отношения с вождем будоражили воображение, расстраивали его и без того некрепкие нервы. К слову сказать, по Москве поползли слухи о том, что Сталин проявил повышенный интерес к его персоне, и у них чуть ли не возникла взаимная приязнь. Ни Булгаков, ни его жена не стремились опровергать эти слухи. И то сказать, телефонный звонок Сталина был событием из ряда вон выходящим. Эти слухи только укрепились, после того как Сталин однажды поинтересовался, почему во МХАТе не идут "Дни Турбиных", и был даже возмущен сим фактом. В результате 18 апреля 1932 года во МХАТе состоялось возобновление "Дней Турбиных". Могло ли быть иначе? Все улицы на подступах к театру были заполнены людьми, спрашивающими лишний билетик. Занавес давали 20 раз.

Непонятные игры продолжались, смятение Булгакова нарастало. Булгаков пытался разгадать подоплеку всего происходящего, метался, не зная, откуда ждать нового удара. Но партнер по интриге был непрост. Собственно, равного ему не было. Эта игра могла бы быть захватывающе интересна, если бы не была смертельно опасна для Булгакова.

Что касается второй роковой ошибки, то, думается, Булгаков не мог себе простить проявленной робости в отношениях с Маргаритой Петровной. Женщина, которая вдохновила его на создание доселе не существовавшего, мощного пласта романа не могла не оставить неизгладимый след в его душе. Отсюда отчаяние, чувство утраты очень нужного, не заменимого никем и ничем человека.

Он понимал, что есть глубокий смысл, в том, что Маргарита появлялась в его жизни в самые трудные моменты. Почему через 10 лет она возникла вновь, и обстоятельства сложились так, что они не могли быть вместе? Ведь если вдуматься, не может быть неодолимых препятствий. Один выход всегда остается - перенести эту неподдающуюся пониманию, мучительную историю на страницы романа. Все, чем была наполнена жизнь Михаила Афанасьевича в последующие годы, - это роман и тщетные попытки переломить ситуацию в отношениях с вождем. Отпущенные ему годы - грустная история угасания. Все, кто хоть раз наблюдал закат солнца, знают, как стремительно оно исчезает за линией горизонта, едва приблизившись к ней.

Да, в его жизни был и третий брак, и премьера "Мольера" в феврале 1936 года (спектакль вскоре был снят). И самое совершенное его произведение - "Театральный роман". Другое его название - "Записки покойника". Чем только не приходилось заниматься Булгакову: писать сценарии, сочинять либретто для постановок Большого театра. Все самое значительное было написано, все главное в жизни пережито. Не считать же полноценной, внутренне и внешне насыщенной жизнью посещение светских раутов, приемов в американском посольстве, дипломатических обедов с просмотром американского кинематографа или ответные обеды у себя дома с семгой и икрой. Все это не похоже на жизнь нищего Мастера, отвергнутого всеми, каковым его полюбила Маргарита. Так значит, Булгаков внутренне ощущал себя именно так и никоим образом не отождествлял тайного, скрытого ото всех Мастера с преуспевающим драматургом.

Весной 1934 года у Булгакова появилась надежда на выезд. У большинства известных литераторов проблем с выездом за границу не было, но это не спасло их от арестов, расстрелов. Здесь ситуация была иная. Камень преткновения, источник всех бед - невозможность отъезда.

Итак, 17 мая 1934 года Булгакова с женой вызвали получать загранпаспорта. После того как они заполнили анкеты, сотрудник, занимавшийся их документами, сказал, что уже поздно, паспортистка ушла, и паспорта им сегодня выданы не будут. Далее дата выдачи паспортов стала все время откладываться. Наконец 7 июня их вызвали во МХАТ. Вместе с другими работниками театра и артистами они должны были получить загранпаспорта. Приехал сотрудник, который привез целую груду паспортов, раздал всем, а Булгакову с Еленой Сергеевной вручил белые бумажки с отказом. Они вышли на улицу. Михаилу Афанасьевичу стало плохо.

Писать письма Сталину входило у Булгакова уже в привычку. Сразу после отказа Булгаков пишет письмо с просьбой о "заступничестве". Оно написано в повествовательной, почти спокойной манере. Его Булгаков писал как бы для себя, уже не обращаясь к адресату. Но возникает стойкое ощущение, что оно писалось на грани истерики. В нем звучит непереносимая обида. Булгаков чувствует свое унижение и беспомощность: "После этого, чтобы не выслушивать выражений сожаления, удивления и прочего, я отправился домой, понимая только одно, что я попал в тягостное, смешное не по возрасту положение". Гордость не позволяла Булгакову не ответить на иезуитские методы, которые власть использовала по отношению к нему. Дело в том, что письмо было написано в стилистике русской классической прозы. В нем использовались такие обороты, как: "я испрашивал разрешения", "в припадке радости я даже не справился о том, кто со мной говорит", "радость моя сделалась безграничной" и так далее. Эти выражения, сами по себе изысканные, в контексте письма, повествовавшего о паспортах, совслужащих, госучреждениях, выглядели как издевка, а то и неприкрытая грубость в отношении получателя. Спасала только блестящая манера исполнения. Сталина, наверное, весьма удивило это письмо. Получил ли он удовольствие от того, что человек, коим он так пристально занимался, проявил себя столь ярко или, напротив, был взбешен тоном послания? Так или иначе, это сошло с рук писателю. Впрочем, Сталина уже утомило однообразие их отношений.

Казалось, над Булгаковым ставился чудовищный эксперимент, как будто власть хотела прогнуть до крайнего предела этого вызывающе неординарного человека. Вряд ли кто-то мог понять суть невероятных завихрений вокруг писателя. Все так же идут "Дни Турбиных", все так же истово аплодирует генеральный секретарь, но Булгаков уже не имеет к этому никакого отношения. Надежд больше нет. "Никогда ни о чем не просите, особенно тех, кто сильнее вас".

А что же Маргарита? С мыслью о ней Булгаков не расстается. В письме Попову Булгаков пишет: "Ох, много у меня работы! Но в голове бродит моя Маргарита┘" Конечно, речь шла о романе, но только ли о нем? Мы уже упоминали о продолжении воспоминаний Маргариты Петровны, найденных недавно. К сожалению, Маргарита Петровна не сочла возможным опубликовать их при жизни, и воля ее была такова, что и у нас такого права нет. Однако, мы решимся частично нарушить этот запрет и приведем лишь краткие выдержки.

"Михаил Афанасьевич пытался разыскать меня через Верочку Соколову (напомним, В.Соколова - близкая родственница Маргариты Петровны и первая исполнительница роли Елены в "Днях Турбиных"). Я очень страдала, но сказала Вере, что встреча, на которой настаивает Михаил Афанасьевич, невозможна". Все! Круг замкнулся.

Смерть пришла к нему в образе "Батума". Батум - Батум. Все началось с него, им же и закончилось. События и люди переплелись в этой истории непостижимым образом. Сталин был великим драматургом - ведь это он писал судьбу Булгакова. Он же и ставил эту пьесу на сцене жизни. Но если бы он мог предположить, что конец этой пьесы окажется летальным! Это вовсе не входило в его планы. Длящийся много лет диалог поддерживал в нем жизненную энергию, питал его амбиции. Но, видимо, не все было в его силах, финал был написан независимой рукой помимо его воли.

В определенный момент, не позже 1936 года, если верить дневникам Елены Сергеевны, Булгаков принял окончательное решение писать пьесу о Сталине. Возможно, пьеса была для Булгакова некой подменой так и не состоявшихся личной встречи и разговора. Этот столь желаемый разговор стал для Булгакова навязчивой идеей. Он надеялся, что в пьесе вождь разгадает то, что Булгаков хотел сказать лично ему и что будет непонятно другим.

Елена Сергеевна больше всех была заинтересована в написании пьесы. Не исключено и то, что заказ на "Батум" был спущен сверху. Елене Сергеевне непросто было уговорить Булгакова взяться за эту работу. В этом ей активно помогали мхатовские знакомцы, предрекая успешную постановку пьесы на сцене МХАТа. Оснований для столь оптимистических настроений было предостаточно. Большинство литераторов уже отрапортовали партии и народу о своей преданности вождю: ему посвящались романы, стихи, поэмы, и это, собственно, никого не удивляло. Стоило Булгакову обмолвиться о начале работы над пьесой, как это вызвало неимоверную ажитацию в широких слоях интеллигенции. В воздухе витали некие подозрения об очень непростых отношениях писателя с генсеком. Театры наперебой просили еще не написанную пьесу.

Сама атмосфера вокруг "Батума" была радостно возбужденная. Во МХАТе распределялись роли и обсуждались сценические костюмы. Все сходились на том, что главная роль будет отдана Хмелеву. Ведь Сталин раз сказал ему: "Вы хорошо играете Алексея. Мне даже снятся ваши бритые усики. Забыть не могу".

Для Елены Сергеевны пьеса была залогом коренных перемен в их жизни. Ей грезились новая квартира, отъезд за границу, получение государственных наград. Она фиксировала в дневнике написание каждой сцены, состояние ее было близко к эйфории. Тем временем всеобщее ликование достигло своего апогея и напоминало "бал в пользу гувернанток" из "Бесов". Мерещился не успех даже, а некое событие, которое перевернет жизнь всей страны. Елена Сергеевна, видимо, не отдавала себе отчета в том, что она говорила, как она действовала.

И лишь один Михаил Афанасьевич, обладая тончайшей интуицией, предчувствовал, что это конец. Пьеса была закончена в рекордный срок. Состоялась читка "Батума" в театре. По свидетельству М.О. Чудаковой, Елена Сергеевна рассказывала: "Когда подъехали к театру - висела афиша о читке "Батума", написанная акварелью, вся в дождевых потеках.

- Отдайте ее мне! - сказал Миша Калишьяну.

- Да что вы, зачем она вам? Знаете, какие у вас будут афиши? Совсем другие!

- Других я не увижу".

Пьеса была отослана в секретариат Сталина.

Тем временем была создана бригада из мхатовцев для поездки в Тифлис и Батум. В эту бригаду был включен Булгаков. Дурные предчувствия овладевают писателем. Он понимает, что ехать в Батум не надо. Тем не менее 14 августа в компании мхатовцев и жены он оказывается в международном вагоне. Елена Сергеевна в своем купе тут же устроила банкет по случаю отъезда. Поезд остановился в Серпухове. Через несколько минут вошла женщина-почтальон и принесла телеграмму Булгакову. Текст телеграммы: "Надобность поездке отпала возвращайтесь Москву".

Жить ему оставалось чуть более полугода. Пьеса получила не просто отрицательный, а резко отрицательный отзыв. Сталин воспринял пьесу как очередную попытку Булгакова к сближению.

Булгаков чувствовал себя, словно получил пощечину. Он через многое переступил, сочинив эту пьесу. Недаром в ней он употребил прием, похожий на тот, что он использовал в пьесе о Пушкине. Там была пьеса о Пушкине без Пушкина; здесь (по другой причине) - пьеса о Сталине без настоящего, матерого Сталина. Вместо него был молодой романтический герой, сражающийся против царских сатрапов за, как бы сказали сейчас, общечеловеческие ценности.

В ту зиму 39-40-го года, зиму умирания, стояли лютые морозы, которые так не любил Булгаков. Все чаще Булгаков мыслью обращается к основному постулату православия - "воскресению во плоти". В воспоминаниях С.Ермолинского приведены такие слова умирающего писателя: "Мне мерещится иногда, что смерть - продолжение жизни. Мы только не можем себе представить, как это происходит".

Булгаков продолжал работу над романом до последних дней. Отчего роман обладает таким странной силой и загадочным почти образом действует на читателя?! Может быть, автору, находившемуся уже по ту сторону добра и зла, в ином измерении, была дарована способность довести до нас нечто, что уже открылось ему.

Булгаков умер 10 марта 1940 года.

Еще раз, теперь уже в последний, обратимся к воспоминаниям Маргариты Петровны. "Михаил Афанасьевич сказал мне однажды: "Маргарита Петровна, знайте, мы умрем с вами в один день. Вот увидите - это будет так". 10 марта у меня была зафиксирована клиническая смерть. Я умирала в больнице им. Склифосовского". Вот таким непознаваемым образом жизнь Булгакова слилась воедино с его романом. Свою ли жизнь он перенес на страницы романа, или роман неизвестным образом воздействовал на жизнь Булгакова┘

Михаил Афанасьевич умер непобежденным. Генетически переданная ему православная вера, "вера в воскресение во плоти", спасла его.

Бессмертная его душа ускользнула от того, чье имя не произносят вслух все верующие на этой земле.

Михаил Афанасьевич Булгаков умер, веря, надеясь, любя, и нам он подарил надежду на встречу.

"Верим же и в воскресение мертвых. Но, говоря о воскресении, мы представляем себе воскресение тел. Воскресение есть, конечно, вторичное соединение и души и тела, и вторичное воздвижение разрушившегося и умершего живого существа. И так, само тело, истлевающее и разрушающееся, оно само воскреснет нетленным". (Иоанн Дамаскин. "Полное изложение православной веры".)

В письме к Константину Симонову в 1969 году Маргарита Петровна писала: "К сожалению, я не знакома с Еленой Сергеевной, а мне хотелось бы поклониться ей. При случае передайте ей, пожалуйста, мое уважение и благодарность.

М.Смирнова".


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.


Комментарии отключены - материал старше 3 дней

Читайте также


Папа Римский, киевская ЧК и разговоры с неизвестными

Папа Римский, киевская ЧК и разговоры с неизвестными

Виктор Леонидов

Судьба историка Николай Бубнов, исследователя прообраза Фауста, чернокнижника Герберта Аврилакского

0
1076
Литературная жизнь

Литературная жизнь

«НГ-EL»

0
338
Главкнига. Чтение, изменившее жизнь

Главкнига. Чтение, изменившее жизнь

Виктор Черненко

0
280
Сирийские герои получили новые командные должности

Сирийские герои получили новые командные должности

Александр Шарковский

В Минобороны произошли кадровые перестановки

0
2674

Другие новости

Загрузка...
24smi.org