Провинциальный анекдот

	Святой Антоний (Алексей Завьялов).

Но зритель, который соберется на спектакль, должен быть готов к тому, что и ему, как мне, не повезет. Думаю, что вероятность попасть на среднее или неудачное представление все же выше. И скорее всего не повезет. Все шло к тому. Стоит вспомнить, как сначала Фоменко собирался ставить "Горе от ума" (спектакль уже анонсировался в планах сезона) и долго в театре висел листок с распределением грибоедовской комедии. Потом - вдруг - возник Метерлинк. Удивление сменилось тут же пришедшим "пониманием": для Вахтанговского театра "Чудо святого Антония" - часть великого прошлого, к которому естественно тянуться во дни сомнений, во дни тягостных раздумий (касаться этих легенд или нет - другой вопрос; кто знает, в чем сегодня секрет жизни...).

Дальше - долгие, мучительные репетиции. Переделка декораций. Смена составов. Смерть Волынцева, который должен был играть Кюре... Весенние показы, мало чем похожая на них премьера в сентябре. Как две редакции - что, впрочем, тоже имело место в далекой истории этого театра.

Как бы предупреждая все "против", в одном недавнем телеинтервью Фоменко заявил решительное недовольство нынешней критикой, неудовлетворительной, на его взыскательный вкус. Высказался в том смысле, что молодые не понимают ничего, только ругаются.

Попробуем не ругаться и понять.

Спектакль Петра Фоменко начинается "издалека". Мы видим лесенки, ступеньки, зеленое полотно, огораживающее в самом центре некий "внутренний дворик" - полотно, которое мерцает изнутри. Декорации кажутся взятыми из подбора, хотя известно, что это не так. Все здесь - и полотно, и эта зеленая "вокзальность" - звуки то ли вокзала, то ли улицы начала века, с тогдашними старинными сигналами и старинным лязганьем машин, и пальмочки, и прочая дребедень (как-то - вывеска "метрополитена"), - все, мнится, должно и призвано отвлечь от главного - слова. Отвлечь или развлечь - не суть важно. Метерлинк этому сопротивляется. Уж очень не расположенный к тому.

С другой стороны, всему можно найти свое объяснение. Всему и всегда. Лязгающий звук - тот самый, необходимый! - как бы напоминающий о том Метерлинке-шофере, который встречал на вокзале (!) Станиславского и поразил русского гения своим внешним видом и сноровистой ездой.

Станиславский был поражен настолько, что поставил "Синюю птицу" так, что она до сих пор не сходит с афиши.

"Чудо святого Антония" - другая пьеса. Не гениальная. Но так бывало, что легендарные спектакли получались из негениальных пьес. До сих пор - с другими. Может быть, потому что "Чудо святого Антония" - обыкновенная пьеса, колеблющаяся между мистикой и социальной драмой. Выбирая своему спектаклю "надзаголовок" - "Воскрешение, или Чудо святого Антония", - Фоменко как будто выбирает мистику. Но после спектакля этого в точности утверждать нельзя.

Метерлинк рассказывает, в сущности, простую историю. В дом, где умерла богатая тетка и где ее еще не упокоенное тело теперь оплакивают родственники, является святой Антоний. И - навстречу пожеланиям - возвращает к жизни Ортанс. Но ему не верят. Не верят в его святость. Вообще святого не признают. В финале в дело вмешивают полицию, за суетой никто не замечает новой "гибели всерьез". Все, кроме служанки Виржини, которая признала и вострепетала, удовлетворены.

Спектакль Вахтангова был о не принятом Боге (при том, что Вахтангов хотел, чтобы каждый из родственников и сам Антоний в результате вызывали умиление, улыбку, были забавны...). Во второй редакции появляется сатирическая заостренность. Уже нет места умилению и забавам. Против родственников направлен "истребительный огонь революции". Была бытовая комедия, теперь - трагический фарс. Спектакль Фоменко - ближе к первой редакции Вахтангова: все-таки главное у Фоменко - непризнанное добро.

Что же мы видим?

Толпу родственников. "Кукольные" дамы стелются, как утренний туман, и режут воздух прокуренными голосами. Бытовые, расцвеченные интонации "спотыкаются" о затуманенную пластику. Каждая тщится изо всех сил перетянуть все внимание на себя. Не знаю, как задумал Фоменко, а у Метерлинка - это видно из слов - каждая мысль проходит через "хор" по цепочке, как ток на школьной схеме движения электрического тока. Пробежала и - исчезла. Смешно говорить о том, что значит хор у Метерлинка (не только здесь, но и, скажем, в "Слепых", и в "Синей птице"). Еще вопрос: допускает ли Метерлинк соло? Когда так много у него построено и держится на слиянии и нерасчленении.

Здесь режиссер, как будто это не в силах ничему помешать, каждому позволяет какую-то грубую характерность. Точно это и не Метерлинк, а один провинциальный анекдот. Не вампиловский, не "Двадцать минут с ангелом", а "настоящий", скабрезный.

Из всех родственников с лучшей стороны можно выделить одного Евгения Князева, который играет Ашиля без "правой педали" (хотите - в автолюбительском, хотите - в фортепьянном смысле). "Кукольное" в нем (даже в посадке головы, почти все время откинутой назад) и "механический", надтреснутый голос, вероятно, восходят к первой вахтанговской редакции. Остальные отказываются (или не умеют?) существовать в карикатуре, в шарже.

Здешний Антоний (Алексей Завьялов) приходит, кажется, из службы быта - в смысле присутствия человеческого в нем. Человеческого сочувствия и человеческого желания помочь даже и в невозможной ситуации. Трудно высказать об игре актера что-то совершенно определенное, поскольку Завьялов редко выходит на первый план. Но когда выходит, он обаятелен. Играет растерянность, огорчение. Он простодушен. Наверное, потому, что действительно святой. Ближе к концу в его голосе звучит обыкновенная усталость: мне надо идти, а меня не пускают...

Но Метерлинк, помнится, "почему-то" хотел, чтобы Антония играла марионетка. А у Фоменко самым кукольным персонажем оказывается служанка Виржини (Людмила Максакова), в пьесе - единственное живое существо. Все это - к разговору о мере режиссерского своеволия, естественному даже по отношению к такому талантливому человеку, как Петр Фоменко. Почему актриса ходит на каменных, полусогнутых ногах? Почему исчезает, сливается с остальными в финале, незаметно сходит "на нет"? Почему вообще оказалась назначена на эту роль, которая так не совпадает с ее природой - "тепличной", "южной", то есть стремящейся к тропической избыточности, ко всевозможным извивам и сплетениям, бегущей ровных мест и простоты? Что значат ее песенки или простое мычание, повторяющее музыкальную тему?

Любимая актриса? Да, наверное. В угоду любимой актрисе Петр Фоменко, кажется, готов идти дальше обычного. В "Пиковой даме" сексуальная "подоплека" - энергия томления, вожделения - идет от Старухи, которую Людмила Максакова решительно омолодила. В "Чуде святого Антония" ни томления, ни вожделения нет, но без секса нельзя - и персонажи совершенно безобразно жмут друг друга.

В спектакле, жанр которого обозначен как "представление с музыкой и пением", действительно много поют. И много музыки, как-то особенно привязывающей вневременной сюжет Метерлинка к началу века. И снова непонятно, важно это для режиссера или нет. Скажем, совершенно очевидно, что при выборе Елены Сотниковой на роль Ортанс режиссер - сознательно или бессознательно - руководствовался представлениями о декадансной красоте. Хоровод вокруг ожившей героини напоминает немой фильм. То, что Антоний воскрешает скверно-человеческое в ней, дурное, злое проступает и в чертах ее лица, - что-то точно дьявольское есть в ее гриме, делающее Ортанс похожей на Панночку. Но что это дает - непонятно. С другой стороны - а зачем актеры произносят "что" или "ничто" с не по-московски жестким "ч"? Да ни за чем. Просто так говорит Фоменко.

Пеленание воскресшей, точно умалишенной, придумано и сделано хорошо, но - кажется так - пришло сюда по наследству - от сумасшедшего Германна...

На какие-то вопросы не дает ответа и Метерлинк. Но среди возможных ответов, как обычно, нужно было на чем-то остановить свой выбор. Фоменко, кажется, уходит от самих вопросов. Почему не отпускают Антония? Не вопрос... Сначала его встречают с ужасом, потом приходит злоба. Может быть, боятся, что деньги, им положенные по наследству, упустили? Этой темы вроде бы и нет.

Временами в спектакле вдруг что-то сгущается, и кажется, вот-вот и... еще вот-вот... Но это "вот-вот" вдруг так же стремительно сметает какая-нибудь театральная грубость. И все рассасывается снова.