Великая пролетарская культурная революция в Китае: 60 лет спустя

Мао Цзэдун стремился к разрушению государственной системы и культуры силами молодежи и неимущих слоев общества. Частная коллекция. Фото Константина Ремчукова

В 2026 году исполняется 60 лет с начала в Китае «Великой пролетарской культурной революции» – беспрецедентной политической кампании как по своей длительности, так и по трагическим результатам и последствиям. Ее влияние в мире было весьма значительным: за экзотическими кадрами молодых людей с красными повязками, громящими памятники культуры и издевавшимися над бывшими руководителями государства, с разными чувствами пристально наблюдали во многих странах, ее идеи и практика были весьма популярны не только в Китае, но и в левых кругах Европы, США и некоторых стран Азии, да и сегодня ее опыт оценивается неоднозначно.

Хотя в Китае «культурная революция» была официально осуждена, осуждение это постепенно теряет свою остроту, а некоторые ее аспекты даже воспринимаются с определенной ностальгией. За рубежом же многие вопросы, связанные с событиями китайской истории 1960–1970-х годов до сих пор дискутируются, причем часто высказываются весьма различные и даже противоположные мнения.

Идеология «культурной революции»

Нынешняя годовщина предоставляет хорошую возможность для возвращения к событиям тех лет и их рассмотрения не только на основе новых документов, ставших доступными уже после ее завершения, но и исходя из нашего сегодняшнего знания некоторых последующих тенденций в развитии мировой общественной мысли.

Часто задают вопрос: Мао Цзэдун был марксистом или новым китайским императором, основателем «коммунистической династии»? Представления Мао Цзэдуна об обществе, которое он пытался создать, изложены в нескольких документах, прежде всего в резолюции по докладу Линь Бяо, изложенной 7 мая 1966 года. Его идеи по строительству коммунизма сводились к следующему:

•→создание «трудовых армий» для организации одновременного производства, образования и военного дела (идея таких армий есть у Маркса и Троцкого, который даже организовал их временно во время Гражданской войны в СССР);

•→сельские коммуны превратить в самодостаточные сообщества, которые кроме сельского хозяйства будут заниматься «военным делом, политикой, культурой», а также создавать небольшие предприятия на коллективных началах и критиковать буржуазию;

•→в области образования: сократить сроки обучения и овладевать «не только гуманитарными науками, но и знаниями в области промышленности, сельского хозяйства и военного дела», «критиковать буржуазию» и сократить влияние интеллигенции в образовании.

Эти меры, осуществлявшиеся Мао Цзэдуном во время «культурной революции» и до нее, еще со времен «большого скачка» (1958–1960), в принципе описывались марксистскими теоретиками, включая самого Карла Маркса. Термины «коммуна», «ликвидация противоречий между городом и деревней, умственным и физическим трудом», «отмирание денег» и распределение по квитанциям или талонам встречаются в описаниях «диктатуры пролетариата» и коммунизма у Маркса, в трудах Ленина, Троцкого и других марксистских теоретиков.

Другое дело, что Маркс, очевидно, предполагал, что подобные меры должны проводиться в развитых странах на принципиально более высоком уровне развития. Однако рецепта, что делать коммунистам в отсталых странах, он не оставил. Вряд ли можно представить, что Маркс, придя в результате какой-то игры истории к власти даже в самой развитой стране Европы, смог бы построить там общество, основанное на принципе «от каждого по способностям – каждому по потребностям». Скорее всего он привел бы ее к такой же катастрофе, к какой Мао привел Китай.

Обнаружить связь идеологии «культурной революции» с китайской политической культурой до 1911 года гораздо сложнее, чем с классическим марксизмом. Здесь может быть два подхода: искать сознательную преемственность, высказываемую в выступлениях лидеров, политиков и общественных деятелей (которая, кстати, несмотря на декларации, на поверку может оказаться внешней и мнимой, используемой в политических целях), или пытаться обнаружить подспудную преемственность, выразившуюся в бессознательном следовании некоторым культурным кодам или моделям, пусть на поверхности и в новых формах.

Что касается первого, то тут какая-либо преемственность вообще не просматривается. Мао Цзэдун крайне критично относился к основной китайской морально-философской системе – конфуцианству и ее основателю – Конфуцию и даже организовал в период «культурной революции» в 1973 году целую кампанию против его учения, объединив неизвестно по каким признакам его критику с поношением своего бывшего соратника Линь Бяо. Ненависть Мао и других сторонников «культурной революции» к древнему философу вполне понятна: вся система конфуцианства прямо противоречила маоизму, конфуцианские идеалы строго иерархического общества, основанного на традициях, морали и культуре, шли вразрез со стремлением Мао разрушить старую культуру и общественную структуру до основания. Здесь скорее можно увидеть преемственность по отношению к более раннему китайскому революционному движению с его лозунгом «Долой лавку Конфуция!», которое всегда, начиная со второй половины второго десятилетия ХХ века, было настроено антиконфуциански, так как многие китайские революционеры винили тысячелетнее господство конфуцианской мысли за историческое отставание Китая от Запада.

Стремление же Мао Цзэдуна к разрушению государственной системы и культуры силами молодежи и неимущих слоев общества вообще не характерны для традиционного Китая и даже для китайской революционной традиции, которая, сформировавшись в «эпоху унижений» китайских государства и нации, всегда рассматривали революцию как инструмент восстановления Китая на своем законном историческом месте в качестве мощной державы.

Здесь Мао гораздо ближе к советскому левому большевизму, который, в свою очередь, восходит к русским анархистам типа Михаила Бакунина и Петра Ткачева. Они как раз предлагали все силы сконцентрировать именно на разрушении старого государства, так как в царской России государство было сильно и восстанавливать его место в мире не требовалось. Бакунин призывал к союзу со всеми люмпенами и бандитами в революционном разрушении всей системы старого государства и законодательства, а освобожденный народ, по его мнению, должен был сам разобраться, как построить свободное общество (за что был подвергнут критике Марксом).

Идея уничтожения ненужных или необязательных для нового общества людей тоже имеет глубокие корни в революционном движении, в том числе русском. Мао Цзэдун тут даже проявлял некоторую мягкость, говоря о приемлемости уничтожения половины человечества, но предпочитая перевоспитание.

Что касается неосознанного влияния, то его довольно трудно обосновать. Основные доказательства такого влияния, как внутри Китая, так и за его пределами, сводятся к аргументации, сходной с позициями китайских критиков «культурной революции»: основанная на конфуцианстве китайская традиционная психология якобы способствовала тому, что население безропотно приняло Мао Цзэдуна как нового императора, то есть непререкаемого лидера, а сам Мао Цзэдун видел себя таковым и считал себя вправе ставить любые социальные эксперименты. Однако доказать неизбежность такого влияния довольно сложно. В конце концов, в других частях Китая (в Гонконге, на Тайване, в Макао), да и в Сингапуре, где основное население – китайцы, совсем иные политические режимы. Единственное, что их отличает, это отсутствие сильного влияния марксизма, поэтому логично утверждать, что в КНР не традиции, а именно марксизм сыграл решающую роль.

«Критическая теория»

Концепция критической теории в социальных науках была разработана представителями Франкфуртской школы в 1930–1940-е годы. В программной статье «Традиционная и критическая теория» Макс Хоркхаймер объяснял ее отличия, исходя из марксистского положения о том, что ход истории является продуктом экономического механизма: такая теория одновременно содержит как протест против такого хода вещей, так и «идею самоопределения человеческой расы, то есть идею такого положения вещей, в которой источником действий человека является не механизм, а его собственное решение». Фактически критическая теория стала развитием идеи Маркса о том, что задача философов не объяснять мир, а изменять его, точнее, объяснять, чтобы изменять.

Другим важнейшим элементом, который развивали сторонники критической теории, был подход Маркса к идеологии.

Маркс называл идеологией всю культурную сферу общества, которая определяется его экономическим базисом и направлена на оправдание существующих производственных отношений в интересах правящего класса во всех докоммунистических обществах, то есть до прихода к власти пролетариата. Пролетариат же, не обладая собственностью, не нуждается и в идеологии. Придя к власти, он пользуется ею в интересах всего общества, так как его интересы с ними совпадают.

Развитие теории Маркса заключалось в том, что Хоркхаймер и его сторонники «ситуацию пролетариата» в условиях капитализма провозглашали не гарантирующей «правильного знания». Это было ответом европейских марксистов ХХ века на тот факт, что предсказанная Марксом пролетарская революция в развитых странах не произошла. Если в СССР таким ответом стала сталинская теория «построения социализма в одной стране», то на Западе – теория мощности буржуазной идеологии, которая была навязана даже пролетариату. Отсюда перенос центра борьбы на идеологию – взять власть пролетариат не может, точнее, не ставит такую цель, потому что впитал буржуазную идеологию.

Постепенно сторонники критического подхода шли дальше, распространяя свои усилия по исправлению сознания с пролетариата на другие «угнетенные группы», которые сами из-за давления доминирующей идеологии не могут определить свое истинное положение, а следовательно, свои истинные интересы. Такими группами разными направлениями провозглашались женщины (радикальный феминизм), жители колоний (постколониализм), представители сексуальных меньшинств, носители критической расовой теории и другие. Сторонники этих теорий отходили от традиционного марксизма дальше, чем западные марксисты ХХ века. Они изменяли одну из основных идей Маркса о пролетариате как классе – строителе коммунизма, ставя на его место другие группы, но сохраняли многие иные структурные черты марксизма.

Фарфоровые фигурки с изображением сцен культурной революции в Китае. Частная коллекция.  Фото Константина Ремчукова

Результата можно достигать как путем легального давления на правительство, так и путем прямого действия, устраивая массовые демонстрации, митинги и даже погромы, так как в борьбе за справедливость необходимо сначала жестко разрушить старые структуры и идеологию. Так называемые проснувшиеся, то есть осознавшие все это передовые граждане, как из бывших угнетателей, так и угнетенных, начнут менять систему, создавая «равенство стартовых условий», то есть путем введения различных привилегий и квот компенсировать угнетенным их неравное положение и отбирая привилегии у угнетателей. 

Во многих странах Запада эти теории стимулировали явления, сходные с отдельными элементами «культурной революции»: от запретов на выражение «неправильных идей», разделения общества на эксплуататорские и угнетенные социальные группы, курсы перевоспитания в рамках новой идеологии «разнообразия, равенства и инклюзивности» в государственных учреждениях и частных компаниях, где людям необходимо каяться в своих «скрытых» или «подсознательных» «расистских», «маскулинных» или «гомофобных» мыслях, о которых они ранее даже не знали, до массовых погромов, выдаваемых за легитимные мирные акции борьбы за права угнетенных, переделов собственности и даже поощрения насилия над «привилегированными» и терроризма.

Маоизм в Китае развивался параллельно с этими теориями и в контакте со многими его представителями. И большие совпадения тут не случайны. Они вызваны как общим истоком, корнем «критических» воззрений, так и сходными теоретическими проблемами, которые решались. Главная из них – необходимость обоснования отсутствия предсказанных Марксом и Лениным побед мирового коммунизма, мировой революции и наступления всеобщей справедливости в результате осуществления рекомендованных ими же мер.

Маоизм в этом смысле – родной брат западного неомарксизма и двоюродный брат прочих, более современных критических теорий, отошедших от марксизма несколько дальше. Но основные его компоненты весьма близки к любой «критической теории». В нем легко можно увидеть наиболее угнетенную группу (пролетариат, массы, беднейшее крестьянство), акцент на прямое действие для разрушения старого и необходимость решительного изменения сознания как угнетателей, так и многих угнетенных, не способных понять собственные интересы, уравнительские представления о справедливости, утопическую веру в будущее справедливое общество. Этой общностью и объясняется популярность маоизма на Западе, где многие левые политики и теоретики видели в нем новый, более эффективный, революционный и демократичный тип коммунизма после разочарования в бюрократичности и жестокости сталинской модели.

Опасности утопизма

Оценивая маоизм в контексте мировой общественной мысли, можно прийти к выводу, что это направление прежде всего является продолжением «левой» тенденции в марксизме. Конечно, Мао «развивал» (менял) некоторые марксистские положения, приспосабливая их к китайской ситуации и собственным политическим целям, как, собственно, делали до него и все прочие политики-марксисты. Он не был ни марксистским догматиком, ни идеалистом, ни простым диктатором, которому власть нужна была ради власти. Власть для него была важна, но, так же как Ленин или Троцкий, он был жестоким фанатиком-утопистом, использовал власть, чтобы изменить мир согласно своим утопическим представлениям, и ради этого готов был пожертвовать даже половиной населения Китая и мира.

Курс на «культурную революцию» действительно представлял собой поиски альтернативы западному (капиталистическому) пути развития. Однако если кто-то в Китае и вне его все еще считает, что опыт «культурной революции» сможет помочь решить эту задачу, то не надо все же забывать, что «культурная революция» привела к тяжелейшей катастрофе и миллионным жертвам, а ее методы «догоняющего развития» полностью провалились, поэтому вряд ли это хорошее подспорье для осуществления подобного проекта. Если уж и использовать ее как пример для будущего, то только как крайне негативный, то есть так же, как опыт нацизма, сталинизма или экспериментов красных кхмеров в Камбодже.

А между тем период «культурной революции» становится более популярным в Китае как среди молодежи, которая не помнит ее страшных лет и последствий, так и у руководства страны, которое пытается использовать «красные» настроения в попытке найти идеологическую основу своей политике. Отвергая западную модель как опасную для своей власти, обеспечивающей «стабильность», и советскую модель как неэффективную и приведшую СССР к распаду, оно пытается соединить западные технологии, маоистский революционный дух и централизованную бюрократическую структуру власти советского типа, которую Мао, кстати, решительно отвергал. Составит ли весь этот противоречивый конгломерат эффективную новую модель современности – покажет будущее. Но здесь нынешние китайские лидеры балансируют на острие ножа. Чуть большее развитие свободного рынка, необходимого для технологий, который допускали при Дэн Сяопине и его ближайших наследниках, по их мнению, может привести к полному «буржуазному перерождению», и тогда непонятно, за что боролись предыдущие поколения коммунистов.

Если перегнуть с централизацией – закончишь как СССР. А если переборщишь с революционизмом – наступит хаос и развал, как во время «культурной революции». Последний путь здесь, пожалуй, наименее предпочтительный.

Наконец, важный элемент опыта «культурной революции» – провал попыток изменить сознание целого народа. Политическая культура населения любой страны, в том числе и Китая, конечно, меняется, но меняется постепенно и естественным путем. Стремление же создать «нового человека» в приказном порядке, изменить сознание на основе какого-либо искусственного, часто утопического и даже абсурдного представления властей об общественном идеале было не только у марксистов, это довольно распространенный проект ХХ века, практически всегда заканчивавшийся кризисом и катастрофой.

Люди, конечно, менялись, но совсем не так, как предполагали социальные экспериментаторы, и часто эти изменения обращались против них. Об этом не стоит забывать и в ХХI веке ни на Западе, где деятельность «проснувшихся» уже приводила к массовым беспорядкам, ни в Китае, пережившем в ХХ веке несколько периодов нестабильности, ни в России, где раздаются предложения о «перезагрузке сознания» и привитии россиянам искусственно сконструированных отечественными социальными экспериментаторами, но несвойственных населению ценностей и идеалов. За подобными проектами чаще всего скрываются попытки выдать за желание населения собственные нереализуемые мечты амбициозных, но малообразованных руководителей и их неспособность понять и обеспечить реальные потребности граждан.