Григорий Заславский Четыре вечера подряд на сцене Театра имени Моссовета театр «Комплисите» из Великобритании и «Эмерсон квартет» из США играли спектакль под названием «Шум времени». Актеры рассказывали о судьбе Дмитрия Шостаковича, а музыканты играли 15-й струнный квартет, одно из последних сочинений композитора. Не последнее, так как после того были написаны соната для альта и фортепиано, а параллельно сочинялся вокальный цикл на стихи Микеланджело.
Но именно в этом квартете, написанном в больнице, когда правая рука, как писал Шостакович, «доставляет большие неприятности», то есть буквально отказывалась писать, – именно в нем дышат, прошу прощения за избитую цитату, «почва и судьба».
Почва – то есть время, в которое Шостаковичу выпало жить и с которым он предпочитал не спорить, зачитывая то, что ему по пути на трибуну засовывали в руки, подписывая письма против Солженицына и Сахарова. Эти подписи – его цена за свободу творчества. И в разнице, в зазоре между величием музыки Шостаковича и этими подписями – его судьба, драма великого музыканта, которую он выплакивал в своей музыке. В частности – в 15-м струнном квартете, в нем – без обиняков, так как в этой музыке – голос прощающегося с жизнью человека, его последние негромкие слова, и голос вечности, накрывающий одинокий человеческий голос.
Первая половина идущего без антракта спектакля – нечто вроде популярной лекции о Шостаковиче, вторая – почти целиком отдана музыке и музыкантам. Первая часть вызывает вежливое уважение (все-таки англичане, с таким пиететом – про нашего Шостаковича). Вторая – восхищение. Наверное, даже катарсис, если вспомнить, что катарсис – это потрясение и очищение через страдание.
Спектакль знаменитого на всю Европу театра «Комплисите» и его режиссера Саймона МакБерни – о времени, где музыка Шостаковича и музыка вообще, конечно, не были единственными звуками и голосами эпохи. И начинается он с погружения в прошлое: радио отсчитывает годы-десятилетия назад, от взрывов в лондонском метро, через нападение на Ирак, полет Гагарина, через Сталина и Гитлера – к «первоначальным» точкам-тире, к изобретению радио русским ученым Поповым. После чего актеры отправляются в обратный путь, по следу Шостаковича, по вехам его частной жизни. На сцене – почти полная тьма, черный половик и стулья, стулья, расставленные для несуществующего оркестра. Актеры – тени, свидетели и соглядатаи эпохи, кто угодно, но только не судьи. Хотя об этом со сцены не говорится – современники осуждали Шостаковича: одни – с другого берега, как Галич, другие – в воспоминаниях, которые писались в стол. Лидия Чуковская писала, например: «Подпись Шостаковича под протестом музыкантов против Сахарова доказывает неопровержимо, что пушкинский вопрос решен навсегда: гений и злодейство совместны. Гений и предательство. Гений и ложь».
Как ни грустно, история Шостаковича, человека, искушаемого системой и мучимого ею, в новой, вернее, в нынешней России снова кстати. Потому что именно в России Система (увы, не Станиславского) все время проверяет художника на прочность, то предлагая ему государственную премию в пять миллионов рублей, то – подписать очередное письмо, теперь в защиту образцово-показательной судебной системы.
И еще, уже не о публицистике, а о театре как таковом. Прежде Чеховский фестиваль искал и находил за границей примеры настоящего психологического театра. У нас он хирел и хирел, а в Европе, оказывается, жил-поживал в опытах Петера Штайна или Люка Бонди.
Судя по нынешней афише, самое интересное в театре происходит там и тогда, когда театр перестает вариться в собственном соку, распахивает двери настежь. Самый интересный театр и самый живой – тот, который рождается на границе театра и видео, театра и музыки, театра и перформанса. В «Шуме времени» больше всего запоминаются музыканты «Эмерсон квартета», которые «просто» и «только» играют, бесшумно передвигаясь по сцене. В руках которых музыка рождается и – умирает, когда истончается и кончается звук последней ноты.
