Григорий Заславский
Иудушка в исполнении Евгения Миронова (справа) – не юродивый, но юродствующий. Сцена из спектакля «Господа Головлевы».
Фото Фреда Гринберга (НГ-фото)
Удача пришла со второй попытки: в прошлом году Серебренников собирался поставить с Мироновым «Парфюмера», по заказу МХТ Василием Сигаревым была написана инсценировка, но тут выяснилось, что Патрик Зюскинд не дает разрешения на инсценировку своих романов. «Господа Головлевы» – конечно, история несколько иного замеса, хотя и здешний, герой тоже сеет вокруг себя смерть. Но по российской традиции по пути не забывает поговорить о разумном, добром и вечном.
Кирилл Серебренников верен себе: не испытывает ни малейшего почтения к временам. Его интересуют только нравы. И эффект, с которым проявляют себя те или иные нравственные завихрения. Диапроектор – примета детства и отрочества второй половины ХХ века – уточняет место и время, например: «Головлёво. Детство». Или – «Головлёво. Зима». Тюки с бельем как будто смягчают мрак и жестокость, творящиеся в доме господ Головлевых в богом забытой российской глубинке. Сами они, впрочем, бога не забывают, поминают ежечасно, а то и ежеминутно, истово крестятся. Для Миронова, который играет Порфирия Головлева, придумано весьма эффектное – «сокращенное» – крестное знамение: приговаривая что-нибудь богоугодное, он быстро-быстро «семенит» рукою ото лба к животу и обратно.
Но Головлев, конечно, никакой не блаженный, не юродивый. Он – юродствующий. Раз за разом, шаг за шагом отнимающий, подминающий под себя деревеньку за деревенькой, дом за домом, складывающий рублик к рублю, не зная ни сна, ни упрека, никаких поблажек и скидок на родство или кумовство. Никакой коррупции – в смысле: вор должен сидеть в тюрьме (страшно подумать, куда приведет нас эта «головлевская правда», если протянуть эту самую метафору-ассоциацию вплоть до наших дней!).
Евгений Миронов подробен в художественном изображении зла, как прежде удачно детализировал благородные слабости своих героев. Какая-нибудь мелочь вроде подобранной пальцем капли вишневого варенья, упавшей на стол с материного блюдца, стоит не меньше словообильных его речей. Братьев одного за другим сбрасывает со счетов, но и детей своих – не жалея – туда же.
Если называть это злом, то – космическим, такой Россию видеть не хочется, а Салтыков-Щедрин, недоброй души человек, как будто бы смеется: а не угодно ли, безо всякого политесу и сказочных экивоков, примите и проч.
О России в программке – целое стихотворение Блока: «Грешить бесстыдно, непробудно,/ Счет потерять ночам и дням, / И, с головой от хмеля трудной,/ Пройти сторонкой в божий храм. <┘> И на перины пуховые/ В тяжелом завалиться сне┘/ Да, и такой, моя Россия,/ Ты всех краев дороже мне».
Но вот космоса нет. Ни в спектакле, где мистика обступает вроде бы со всех сторон опущенный во мрак белый павильон (художник – Николай Симонов). Ни даже в игре Евгения Миронова. Так что удачные находки (вроде подмены ребеночка буханкой черного хлеба, которую Порфирий отдает нянчить обезумевшей Евпраксеюшке, или многорукого призрака Головлева, который является брату Павлу) не прибавляют смысл, а превращаются в элементы развлечения публики.
Замечательно играет мать Порфирия Арину Петровну Алла Покровская – жизнь проживает, от первых редких сомнений к предсмертному проклятию, от шумной хозяйской самоуверенности – к тихости приживалы. Очень хороша Евгения Добровольская в роли племянницы Анниньки. Да и не только они.
