Маленькие радости на большом диване

Главных герой 'Сломанных цветов' Дон Джонстон (Билл Мюррей) размышляет, надо ли срываться с места в поисках сына. Кадр из фильма.
Фото с сайта www.imdb.com

А потом Джармуш пригласил Мюррея в одну из новелл фильма «Кофе и сигареты» сыграть... Билла Мюррея, отчего-то подрабатывающего официантом в кафе и просящего каждого клиента «пусть это останется между нами».

Несмотря на колоссальную популярность, Мюррею не слишком везло. Ему уж перевалило за пятьдесят, а режиссеры вовсю эксплуатировали его незадачливую внешность и яркий комедийный дар. Первой распознала в Мюррее лирического актера молодая София Коппола, пригласив его в картину «Трудности перевода» на роль когда-то знаменитого, а ныне забытого актера. Лирический герой из Мюррея получился не хуже, чем охотник за привидениями. Эта роль принесла актеру «Золотой глобус» и номинацию на «Оскар».

В картине Джармуша «Сломанные цветы» у героя Мюррея – Дона Джонстона – тоже все в прошлом – задор, любопытство, живость, женщины, радости, печали. Настоящее Дона – большой диван, на котором он тихо проводит свободное время, сложив по-пенсионерски руки на коленях. Ему даже не скучно, ему ровным счетом никак. Как Мюррей играет это «никак» – отдельная история. Молчаливая пустота глаз, за которой непостижимым образом видится та жизнь, что была до дивана, – жизнь, в которой были и задор, и женщины, и любопытство. Забавно, что всего одна буква отличает имя героя от знаменитого голливудского красавца, любимца женщин Дона Джонсона, – крохотный, типично джармушевский ироничный нюанс.

Неожиданно герой получает письмо без подписи, на розовой бумаге, где одна из его бывших пассий признается, что двадцать лет назад родила от Дона сына. Неугомонный сосед Дона Уинстон (Джеффри Райт), подсевший на холмсовский метод дедукции, насильно стаскивает Дона с дивана, сажает его в самолет и отправляет по четырем адресам тех дам, что двадцать лет назад имели счастье быть его возлюбленными. Вооружившись букетиком розовых цветов, бывший Дон Жуан отправляется в поисках утраченного. Бесконечные сравнения героя с Дон Жуаном (то от него уходит дама сердца, не выдержав его донжуанства, то герой вдруг включает телевизор, где идет постановка одноименной пьесы) – тоже, разумеется, ирония. Четыре женщины за год, да еще по молодости, – помилуйте, истинному Дон Жуану да так мельчить?

Обходя бывших возлюбленных, герой обречен на короткое время возвращаться в прошлое. Не скажешь, впрочем, что это доставляет ему хоть какое-то удовольствие или на худой конец побуждает к неожиданным движениям души. Наоборот – унылое слово «никак» будто отпечаталось на лице, и минимальные эмоции, которые время от времени обнаруживает Дон, с трудом протискиваются через эту печать, чтобы, мелькнув, опять прочно за ней спрятаться. Целое созвездие потенциальных матерей его сына (да какое созвездие – Шэрон Стоун, Джессика Ланж, Тильда Суинтон) словно для того и мельтешит в фильме, чтобы вытянуть героя из экзистенциального тупика. Но мускул не дрогнет на лице Дона, только бровь приподнимется – это когда совсем уж удивлен, раздражен, недоволен. Например, одна из «бывших» кладет ему на тарелку вареную морковь – буря эмоций – движение бровью, взгляд на морковку, взгляд на «бывшую» – смесь обиды, недоумения, презрения. Минималистская мимика Билла Мюррея, право, стоит всех откровенных эмоций дюжины голливудских актеров.

Надо ли возвращаться в прошлое? Словно заспиртованному в банке собственной мизантропии Дону теперь, наверное, будет о чем подумать, сидя на любимом диване в пустой квартире. Хотя бы о том, есть все-таки у него сын или нет. И о том, как все-таки лень об этом думать. Цветы сломались, засохшие лепестки осыпались. Но ведь когда-то как хороши, как свежи были розы. Кажется, Дон готов об этом подумать.

Тс-с, не надо ему мешать, а то можно спугнуть.