Марина Гайкович Помнится, когда-то на «Орфее и Эвридике» воспитывали студентов училища при консерватории (что в народе называют Мерзляковским). Раз в два года училище давало самый настоящий спектакль, в костюмах: солировали вокалисты, в оркестре – струнники и духовики, а в хоре – теоретики. В одной из постановок образца начала 90-х годов среди сочувствующих Орфею пастушек и беснующихся в царстве мертвых злобных фурий была и автор этих строк, навсегда сохранившая трепетное чувство к каждой музыкальной строчке «Орфея и Эвридики».
В прошедшее воскресенье это очарование музыкой Глюка заиграло новыми красками: исполнение оказалось на редкость удачным. Собственно, на редкость удачная собралась команда: оркестр Pratum integrum, Камерный хор Московской консерватории, дивные солистки во главе с дирижером Теодором Курентзисом представили аутентичное исполнение «Орфея и Эвридики».
Трудно сказать однозначно, кому принадлежит львиная доля успеха: исполнителям или руководителям, сумевшим расставить фигуры на шахматной доске. Солисток пригласили отменных: сразу видно, что брали не кота в мешке, как это выглядело, например, в случае с Шарлоттой Ляйтнер на недавнем представлении «Милосердия Тита» Моцарта. Помимо громкой биографии и славы ведущих специалистов по старинной музыке, у каждой из них и чудесный голос, и блестящая техника, и превосходные актерские способности. Феерические пассажи Анны Бонитатибус (Орфей) заставили зрителя забыть о приличиях: овации заглушили финальные такты первого действия. Так что аутентичной атмосферой проникся весь зал, и слушатели стали себя вести как в XVIII веке, когда было принято бурно выражать свой восторг (равно как и негодование) непосредственно во время звучания музыки. Чистый и прозрачный тембр голоса вкупе с изящным станом и белокурыми вьющимися волосами выдали в Деборе Йорк идеального Амура, а растерянности, мольбам и гневу Лидии Тойшер (Эвридика), не понимающей равнодушия Орфея, который даже не хочет взглянуть на нее, безмолвно вторил весь зал.
И все-таки роль первой скрипки в этом концерте принадлежала дирижеру. Говоря о таланте Курентзиса, начинаешь применять фразы, которые всегда казались излишне высокопарными. Меньше всего он на сцене дирижирует – он проживает сочинение. Музыку Курентзиса, дирижирует он Глюком или Шнитке, услышит даже глухой, настолько зримо маэстро передает свою мысль. Работать с ним для музыканта одно удовольствие, главное – смотри на дирижера и просто делай то, что он показывает (а не смотри и догадывайся, что маэстро имеет в виду, как это иногда происходит). Курентзис обладает свойством завораживать музыкантов, взамен он получает двойную отдачу – вот тогда (в соединении с атмосферой концертного зала) и начинаешь чувствовать и понимать великую силу воздействия музыки. В таком энергетическом состоянии нечасто видит свой хор даже его непосредственный руководитель Борис Тевлин, не скрывавший на поклонах своих эмоций.
