Григорий Заславский Шестнадцатого июня в театре «Новая опера» пройдет вечер балета, в котором звезды Большого театра, в частности, станцуют одноактный балет, поставленный их коллегой, солистом Большого Морихиро Иватой. Иностранец, ставший солистом балета Большого театра, Ивата ставит балет по восточной легенде – «Тамаши» в переводе значит «Дух».
– Известно, что балетная труппа в Токио носит имя Чайковского. А вы, это тоже известно, – первый иностранец, ставший солистом Большого. Какова дистанция, если можно это так сформулировать, – токийского балета имени Чайковского до Большого театра?
– Я это не очень хорошо понимаю, но суть истории – в том, что до меня не работали иностранцы в Большом театре. Я это открыл, хотя, наверное, нескромно так говорить. Русская классика ценится не только в Японии, но во всем мире. А для меня большая честь, что я могу здесь работать, и мне приятно, что балет на моей родине носит имя Чайковского.
– Ну а ваши друзья вам завидуют?
– Не знаю┘
– Ну а зарплата-то у них в Токио выше или нет?
– Не знаю даже, сколько они получают, но знаю, что профессиональным танцовщикам жить в Японии очень тяжело. Здесь артист балета – это полноценная работа. А в Японии, чтобы работать в балете, нужно иметь или богатых родителей, или еще одну работу. И только единицы хорошо зарабатывают.
– Вы ведь в детстве не хотели быть солистом Большого театра. А кем тогда?
– У меня не было каких-то целей, но я ставил какие-то задачи и вот – выполняю. Когда я начал серьезно заниматься балетом, я всё бросил, учебу, оценки все сразу стали ужасные, в голове был только балет. Занимался с утра до ночи, потом выиграл один конкурс, другой, получил Гран-при в Перми, золотую медаль в Москве. Родители меня понимали, относились терпеливо и очень гордятся, что я работаю в Большом театре. Может быть, еще и потому, что родители тоже связаны с балетом, и учиться я начал у отца, который, в свою очередь, учился у русского педагога Варламова, который скончался в Японии, преподавая в балетной школе имени Чайковского. Так что у меня российские балетные корни.
– Хореографией обычно начинают заниматься, когда готовятся завершить с танцевальной карьерой. Но вам вроде уходить со сцены еще не пора?
– Не знаю, как потяну, но лет десять еще собираюсь танцевать. Я смотрю на великих постановщиков и понимаю, что если ставить, то надо только ставить – очень много уходит мыслей, сил, энергии на это, и совмещать это еще и с танцем очень сложно. Пока моя профессия – артист балета, мне просто дали возможность попробовать┘
– Это – та самая мастерская, которую придумал Ратманский?
– Да, мастерская хореографов для молодых, начинающих, благодаря этому я смог осуществить спектакль, и случайно или не случайно – настолько удачно это получилось – в моем балете сочетаются классика и Восток. Тема, мне кажется, интересная. И движения. Это не современный, не модерн-балет, скорее, один из классических балетов. Ну, как «Дон Кихот» – классика с испанским оттенком, так можно, наверное, сказать, что «Тамаши» – балет в японском стиле.
– Знаете, периодически возникают дискуссии, на сколько еще хватит семи нот: мол, наступит момент, когда новую мелодию сочинить уже будет нельзя. А можно ли сказать, что классический балет тоже себя исчерпывает? То есть танцевать можно и дальше, но новых движений сочинить уже будет невозможно?
– Многие думают, что классика – что-то старое. Нет, классика – это вечное. Человек меняется, стиль, мода меняется, но человек – такое живое существо, что для него всегда будут важны понятия «добро» и «зло», «живое», «душевное» – а это и есть содержание классического балета.
– В какой мере, став солистом Большого театра, вы становитесь чуть-чуть русским и не боитесь ли вы потерять японскую самость?
– Когда я приехал, это было в 90-м году, мне было 19 лет, я начал стажироваться в Московском хореографическом училище. Я не знал ни одного слова по-русски, но у меня сразу появился друг, с которым я до сих пор дружу. Язык, конечно, сложный барьер, но я никогда не думал, что я японец, а он русский. Нет национальностей, есть хорошие и плохие люди. У меня есть японские и русские друзья, они ничем не отличаются. Русский менталитет, мне кажется, все время «помнит», что рядом много национальностей, и я ни разу как-то не задумывался здесь о том, что я японец, а другие – русские. Но когда я стал ставить – недавно, – японский стиль в моем танце возник сразу. Я даже не думал об этом, он просто возник┘ Это даже интересно – ведь я специально не изучал японские танцы, но почему-то у меня все рождается легко, а когда я попытался ставить в европейском стиле, стало немножко сложно. Я чувствовал, что у меня это в крови, и я все-таки японец. Буквально недавно это почувствовал. Я уже два года не был в Японии, и когда с друзьями-японцами общаюсь, они мне говорят, что я все-таки обрусел┘
– А когда в Японии проходят выборы, вы ходите в посольство голосовать?
– Как-то ни разу не получалось. Я не знаю, что происходит там, а не зная, просто идти и голосовать – глупо.
– А если вы, не дай бог, потеряете здесь работу, вы в Японии найдете ее?
– Работу найду, но такой работы, как здесь, такой интересной – нет. В мире, я уверен, такой прекрасной работы нет.
– От чего вы получаете самое большое удовольствие?
– Аплодисменты. Цветы. Когда это есть, все проблемы исчезают┘
– А если вашему товарищу дали три букета, а вам два?
– Не важно количество, но кто-то дарит мне букеты, и это здорово. Да просто аплодисменты – это так чувствуется. Вы не думайте, что мы не слышим и не чувствуем, что думают зрители в этот момент┘ Всё слышно, и всё чувствуется┘ Когда я учился, педагог меня спросил, что такое балет. Есть представление, что это – девочка красивая в пачке, это – прекрасная техника, академичность┘ Но мой педагог сказал, что балет – это культура. Для того чтобы культуру показать, надо иметь красивые данные, иметь хорошую технику, а самое главное – показать внутренние хорошие качества. Вот это самое главное. На сцене артисты голые – всё видно, кто хочет обмануть, то видно, что он обманывает, кто искренен, то видна искренность. На сцене все видно – доброе, злое, приятный человек или нет. И когда хороший артист искренне танцует – просто такой кайф, очень красиво.
– Но ведь часто начинают хлопать клакеры или, как они себя называют, поклонники. Вы отличаете качество аплодисментов?
– Конечно. Слышно, откуда начинаются аплодисменты. Но я им благодарен. Иногда, когда я сижу в зале как зритель, бывает, что хочется хлопать, а я стесняюсь. Многие так сидят, а тут кто-то, кто знает, когда можно хлопать, начинает и остальные зрители поддерживают, и получается теплая атмосфера. И еще хочется танцевать.
– От многого приходится отказываться, будучи танцовщиком, чтобы получать аплодисменты, которые приносят радость?
– Естественно, каждый артист ради своего искусства чем-то жертвует. Мне это не тяжело. Люди ездят куда-то отдыхать, а я занимаюсь в зале – но мне это интересно. Тяжело, когда нет возможности показать себя – когда нет спектакля, нет роли.
– Что тогда делать?
– Я занимаюсь. В эту минуту тяжело, но обязательно придет время, когда я кому-то понадоблюсь, и надо быть готовым.
– В балете рост – понятие объективное, можно сказать. Рост диктует амплуа. Мне кажется, по характеру вы лирический герой, а по росту – скорее характерный. Насколько для вас проблема такого выбора амплуа?
– Да, у меня не такой рост, чтобы танцевать принца, но я нисколько от этого не страдаю, наоборот, это – мое преимущество. Я могу показать то, что другие не могут сделать. У меня – свое место, я один из артистов, которые создают спектакль. Необязательно быть главным героем, чтобы получить свою порцию аплодисментов, иногда даже – большую, чем у главного героя. Я не смогу танцевать принца в «Лебедином озере», принца в «Спящей красавице», но у меня есть возможность играть главного героя с моим ростом, с моими возможностями. К сожалению, амплуа есть, и поэтому не все пока удалось сделать┘ Но – посмотрим.
