Однажды Пушкин встретился с Крымовым

После Ленского на дуэль отправится и сам Пушкин. Фото Наталии Чебан предоставлено пресс-службой театра «Школа драматического искусства»

«Своими словами. А.С. Пушкин. «Евгений Онегин» – так называется новый спектакль Лаборатории Дмитрия Крымова, премьеру которого сыграли во вторник в «Школе драматического искусства» на Сретенке. Тау-зал, выбранный для этого спектакля, своей планировкой почти полностью повторяет памятный многим подвал на Поварской, где Анатолий Васильев когда-то играл «Шестерых персонажей в поисках автора», «Плач Иеремии» и своего «Онегина», где кроме хрестоматийного текста было много игры и надо всем витал дух той самой – пушкинской! – игривости.

На программке, поскольку шрифт выбран «агромаднейший», даже фамилия автора не уместилась целиком, только – «ПУШКИ», из которых, надо понимать, нам сейчас и выпалят текст, начиная то ли с эпиграфа из Вяземского, то ли еще раньше – с «Не мысля гордый свет забавить…». Из нее, впрочем, многое можно узнать, и, в частности, что «Евгений Онегин», пересказанный своими словами, – это только начало целого абонемента для детей, который планирует выпустить Лаборатория Дмитрия Крымова, и вслед за Пушкиным уже готовятся к постановке «Мертвые души» Гоголя, «Остров Сахалин» Чехова и «Капитал» Маркса. Ну, если это только не шутка, не мистификация, сродни другим из этого первого спектакля.

Все начинается с того, что, дав рассесться зрителям, на сцену выходят четыре экстравагантных персонажа с большими куклами – высокорослыми детьми, которых актеры за ручки выводят и сажают в первый ряд. Куклы – современные молодые люди, парень, например, даже не стал расставаться окончательно с наушниками, сдвинув на шею – вроде шарфа. А эти четверо, ломая наш великий и могучий, как назвал его Тургенев, русский язык, начинают неловко пересказывать даже не текст Онегина – они начинают с рассказа о театре. Каким он был при Пушкине и Онегине.

Иностранцы. Влюбленные в Пушкина иностранцы. Сперва, по малодушию, успеваешь их принять за недобрых людей – из свиты Воланда, что ли, поскольку иностранцы, как и во времена, описанные и отчасти воспетые, а отчасти осмеянные и трагически возвышенные в романе Булгакова, у нас всегда воспринимаются людьми подозрительными, «с намерениями». Ну, зачем они так смешно путают ударения?! Ведь это Пушкин, пусть и пересказанный своими словами. Но персонажи довольно быстро располагают к себе, тетка так нелепо и трогательно сморкается, отвернувшись в сторону, но не покидая сценической площадки, и все они, все четверо, – такие нелепые, трогательные, забавные в своем желании все это нам растолковать, по преимуществу, конечно, известное. Но и много нового удается узнать. Например, как родилось в театре выражение «тушите свет». И так далее. Один, скоро оказывается, – из общества любителей Пушкина в Ганновере, другая – из пушкинского братства Тулузы, третий – из пушкинофилов Тампере, четвертый, в очках-линзах, – из Брно. Пушкинолюбы, одним словом, европейские интеллектуалы. Не сразу в этой безгубой простуженной высокорослой и худой даме из Тулузы узнаешь Анну Синякину, ради такого случая поднявшуюся на высоченные котурны, умело спрятанные под длинной юбкой. Другие – Наталья Горчакова, Максим Маминов и Сергей Мелконян. Когда понадобится народ, крепостные крестьяне, на сцену выходят техники и сотрудники театра – Крымов не в первый раз втягивает в свои театральные забавы всех, причастных к очередному его театральному и высокохудожественному, а теперь еще и высокотехнологичному баловству. Крымов – надо уже сказать хоть сколько-то серьезных слов – рос и мужал в те самые годы, когда в СССР сперва подпольно читали, а затем всенародно судили писателей-врагов Терца-Синявского и Аржака-Даниэля, один из которых, Андрей Донатович Синявский, как раз и написал свой «пасквиль» о Пушкине, который у него вбежал в русскую литературу на тоненьких эротических ножках. Прости, Господи!

Вот этот самый веселый, беззаботный гений (гений!) и выпущен Крымовым на сцену, чтобы своими словами кое-что дорассказать, добавить к уже написанному и сказанному. Конечно, любой желающий, и даже из детей, придя домой и взяв с полки (если книга есть дома и если в доме есть полка!) «Евгения Онегина», вправе будет сказать, что у Пушкина все не так, и не то, и вообще не об этом, но, вчитываясь, согласится – конечно, согласится, что Крымов в этом новом спектакле, извините за высокопарность, сродни Пушкину.

И няня в исполнении Сергея Мелконяна – та самая, добрая и домашняя. Попросила Таня, она открыла форточку, попросила – закрыла. И так – много раз, до тех пор, пока Татьяна не признается, что дело, оказывается, вовсе не в форточке, а в том, что она влюблена. Няня одна ее и понимает, хотя уже стара и плохо видит…

Звучит выстрел – убит Ленский… Где-то на верхней трубе взмахивает черными крыльями и каркает ворона. Следующим выстрелом убивают самого Пушкина (снова ворона каркает, лопоча крыльями), в которого под конец спектакля преображается чешский профессор из Брно. Падает, но успевает каждому приготовить подарок – конфетку. Любой зритель, выходя из зала, может получить от Пушкина конфету. Трогательно. Крымов – из тех, кого можно назвать волшебником в театре, и, как ни банальна эта цитата, как ни избита, но справедливости-то не теряет, и вот из «такого сора» Крымову ничего не стоит вдруг вызвать зрительскую слезу, показав, как на сцену спускается ангел. Вроде бы – чистая технология, но какая, извините опять же, волшебная красота!

Кажется, из прежней «Та-ра-ра-бумбии», из крымовского спектакля «по Чехову», сюда перекочевали конвейеры, транспортеры, которые там были из конца в конец сцены «Манеж», а здесь это – всего лишь часть декорации, театральная, сценографическая модель, живописующая саму жизнь, ее течение, через зимы и весны. Смешно – ну, впрочем, как у Пушкина, когда малыш уж отморозил пальчик, ему и больно, и смешно. Так и у Крымова – он мастер сделать так, чтобы было одновременно и смешно, и немного больно. В театре эти эмоции одинаково нужны и полезны.