Дарья Михельсон
Маленький Гамлет на плечах Йорика. Фото агентства «Москва»
Художественный руководитель театра «Эрмитаж» Михаил Левитин поставил «Гамлета» как личную исповедь – рефлексию, самокопание, болезненное возвращение к собственным травмам. Настолько личное, что возникает вопрос: а нужен ли здесь зритель? Потому что не всякую исповедь следует выносить на публику – тем более растягивать ее на четыре с половиной часа надрыва, крика и эмоционального давления.
Левитин, автор идеи и режиссер спектакля «Гамлет. Путь к отцу» в театре «Эрмитаж», встречает зрителей лично: благодарит за то, что пришли, предупреждает, что будет рассказана очень личная история, не скрывает волнения – лишь третий показ. Но при этом создается стойкое ощущение, что зрители здесь не столько соучастники, сколько свидетели визуализации чужой рефлексии. А у рефлексии – иные задачи и иные механизмы, чем у театра.
Сценография (Гарри Гуммель, ученик Давида Боровского и Валерия Шейнциса), как и костюмы, концептуально органична спектаклю, но воспринимается как решение «из подбора»: будто весь спектакль соткан из прошлого – из давно насмотренного, надуманного и много лет обдумываемого. Театр «Эрмитаж» сам по себе переносит зрителя минимум на 30 лет назад: с ярко украшенного Нового Арбата попадаешь в пространство тяжелой, почти физически ощутимой грусти.
Помост установлен по диагонали – то ли корма корабля, потерпевшего крушение, то ли старый пирс приморского города, откуда родом сам Левитин. Наверху – две двери, напоминающие одновременно трон, царское ложе и могилу.
Гамлет (Василий Корсунов) появляется с мальчиком лет 10 (Алексей Сошин) – Гамлетом в детстве. В руках у взрослого Гамлета чемодан, на нем костюм-тройка; типаж угадывается с трудом: странствующий писатель, аспирант, потерянный человек? Ребенка сопровождает бродячий мим, клоун – впоследствии мы узнаем, что это придворный шут Йорик. Вместе они поют знаменитый монолог «Быть или не быть» в жанре поучительной детской песенки – как мораль к сказке, с интонацией не размышления, а приговора. Рефрен повторяется несколько раз: «Мириться лучше со знакомым злом».
Спектакль называется «Путь к отцу». Но отца в этой постановке нет – нет даже его призрака. Его заменяет стая птиц, коршунов, говорящих текст Гамлета-старшего. Перед нами не мир, внезапно потерявший отца, а мир безотцовщины – без стержня, без мужской силы. Это важный ключ: Левитин – человек послевоенного поколения, выросший в реальности, где большинство семей действительно жили без отцов.
В таком мире закономерно центральными фигурами становятся могильщики. Они появляются уже в первой сцене и сопровождают спектакль до конца, постоянно выныривая из помоста, вычерпывая воду. Несмотря на цилиндры и странные «ордена», сразу ясно: они не просто выплескивают воду, а освобождают свежие могилы. Их работа бесконечна – в этом королевстве они всегда при деле.
Персонаж-отец – Полоний (Сергей Батов) – странным образом сближен с женским началом: манерный, украшенный, больше похожий на придворного устроителя праздников. Логика его отношений с детьми считывается с трудом. Почему он сначала прячет Офелию от Гамлета, а затем способствует их сближению, остается не до конца ясным.
Значение Офелии (Мария Глянц) раскрывается ближе к финалу. Ломаная, ласкающаяся, похожая на белую кошку, с волосами, собранными в тяжелый комок, она близка Гамлету именно своей верностью. Они играют любовь – не романтическую, а привязанность и близость душ. Это становится особенно ясно после убийства Полония: Офелия сходит с ума, потому что не может предать свои чувства – в отличие от Гертруды (Ирина Качуро), предавшей мужа и, по рисунку роли, готовой предать и сына.
Клавдий (Станислав Сухарев) здесь предельно омерзителен – почти сказочный зверь: уродливый, похотливый, отталкивающий. Его изломанная речь и пластика лишь однажды сменяются покоем – в сцене признания: «Удушлив смрад злодейства моего».
В середине спектакля Гамлет снова произносит монолог «Быть или не быть», но уже с книгой в руках, заставляя зал повторять строки за ним. Перед чтением он надевает очки – и на глазах превращается из юноши в возрастного человека. В финале монолога он размазывает сажу по лицу, мечется по помосту, бросается к Офелии. Эти метания не дают ответа – лишь подчеркивают тотальное разочарование героя: мир для него окончательно почернел.
Самая пронзительная сцена – когда Гамлет выходит на край сцены и рассказывает историю о том, как отец подал бедной женщине с дочкой из Умани. Корсунов говорит искренне, плачет, цепляясь за образ отца как за святыню. Но и это воспоминание не дает ответа, кто он, этот Гамлет, как ему поступать и какое завещание оставил ему отец.
Пожалуй, самыми светлыми фигурами спектакля оказываются актеры-труппа и Горацио – друг Гамлета. Они поют песню о свободе мысли, выглядят честными и преданными – словно единственные живые люди в этом мире.
Финал стремителен и сумбурен: все в смертельном поединке, Гамлет переживает происходящее, сидя на стуле; Клавдий поит Гертруду отравленным вином. Затем выносят мертвого ребенка – Гамлета в детстве – и кладут его на руки Офелии. Из зала выходит сам Левитин, зачитывает фрагмент из своей книги: «Я как ныряльщик: набрал воздуха, нырнул – и боюсь дышать».
Дышать действительно тяжело – в первую очередь актерам. Несмотря на искренность, силу и самоотдачу, они, кажется, задыхаются в этом пространстве. И зритель вместе с ними.
