Ольга Галахова
Режиссер настойчиво будет повторять одну и ту же мизансцену: каждый хочет поговорить с Ивановым. Фото с сайта www.sti.ru
Сергей Женовач второй сезон подряд ставит Чехова. И в том, как озаглавлены эти спектакли, очевидна дилогия: «Вишневый садъ. Нет Слов!» и «Ивановъ. Слова, слова, слова». Кто знает, может, будет и трилогия: из пьес классика пока режиссером не освоены «Чайка» и «Дядя Ваня», хотя ставилась «Безотцовщина» (спектакль назывался «Леший») в Театре на Малой Бронной. Впрочем, Женовач умеет удивлять и брать в работу совсем неожиданные тексты, например, «Записные книжки» Чехова. На каком томе Полного собрания сочинений остановит взор книгочей-режиссер в следующий раз?
И продолжит ли он искать у Чехова ответ на вопрос: как вернуть ценность слову, которое стремительно девальвируется? Ладно бы слова скрывали чувства, а не обнаруживали их, что стало в свое время открытием чеховского театра, как и выход на сцену рефлексирующего человека рубежа веков. Но сегодня, спустя столетие, слово ужалось до междометий. Потеряло связь со смыслом, с содержанием жизни. Принц Гамлет за триста лет до Иванова обнаружил, что «слова, слова, слова…» – кружева зла, прикрывающие пороки одних и опутывающие волю к сопротивлению у других. Чеховский Иванов в СТИ значительную часть спектакля молчит, поскольку речь только усиливает обесценивание жизни.
Слова забалтывают драму, становятся оружием для небытия, как в «Вишневом саде». Слов слишком много, настолько, что нет слов! В «Иванове» режиссер еще более радикален: слова бессмысленны как способ диалога, а право на монолог Женовач отдаст только Иванову.
Всех остальных персонажей пьесы, всех без исключения, он выстроит в очередь к дивану по центру сцены, в который вжался герой и добрую половину спектакля так и ни разу не обернулся ни к партнеру, ни в зал. Режиссер настойчиво будет повторять одну и ту же мизансцену. И Сарра (Татьяна Волкова), и Боркин (Никита Исаченков), и доктор Львов (Александр Суворов), и старый друг Лебедев (Андрей Шибаршин), и его дочь Саша (Анна Саркисова) – все и каждый хотят поговорить с Ивановым. Причины у всех разные, но лишь в оттенках, а не в сути. Отторжение Иванова от окружающих тотально. По сути, все они для него на одно лицо. Эта настойчивая режиссерская повторяемость выходов актеров к Иванову усиливает не только абсурд почти гоголевский, но и создает эффект уклада жизни героя и его окружения. Фаза полноценного общения давно пройдена, в прошлом и отстранение от жизни, молчаливое неучастие. Женовач не видит необходимости ставить одну за другой сцены пьесы, которые обозначат оттенки психологии, путь к самоубийству. Его Иванов застигнут в тот момент, когда решение уйти из жизни почти принято. Этот калейдоскоп навязчивых речей Иванов слышал не раз и не два. Оттого он яростно накрывает голову подушкой, раздраженно крутится на диване, снова хватает подушку. Он даже не делает вида, что якобы хочет спать. Ему все и всё обрыдло до невыносимости.
Его не спасти словом, но можно попробовать оставить ему право на тишину.
Глазами Иванова смотрит на действующих лиц режиссер. Но на этом диване могла бы быть, справедливости ради, и Сарра, ей есть что сказать в монологе, и Шабельский (Юрий Горин), и даже невеста, ставшая вдовой, Саша Лебедева.
Спектакль скупо подчинен фиктивным диалогам, предсказуемая повторяемость важнее биографий персонажей.
Право на монолог есть только у Иванова Алексея Верткова. Всё, что он не сказал каждому в ответ, и то, что он бы никогда не произнес никому, – Иванов со всей страстью, беспощадным чувством правды высвобождает для своего последнего слова, обращенного к себе, к миру. В этот момент мы видим сильного человека, отбросившего рефлексию, мужественного бунтаря. Возможно, таким его впервые увидела Сарра и влюбилась, возможно, таким его помнит Лебедев по Московскому университету.
Иванова убивает не рефлексия, не кризис личных ценностей, не разочарование в самом себе, а устройство жизни, которому невыносимо подчиниться, но что-либо изменить столь же невозможно.
