Mea culpa, или Хворост с подвохом

Дети и хворост. Алексей Степанов. Дети на хворосте. 1899. Областной художественный музей, Ульяновск

Несколько лет тому назад я опубликовал в «НГ-EL» статью о стихотворении Николая Некрасова «Крестьянские дети», посвященную теме хвороста. В ней я недоумевал, как знаток крестьянской жизни мог так ошибиться насчет хвороста, который нельзя рубить, а можно только собирать, и уж точно не под снегом. Под свои тезисы я подобрал необходимые цитаты из словарей Даля, Ожегова и энциклопедии Брокгауза и Ефрона. Я искренне верил в то, что писал.

Сегодня я должен открыто сделать признание: я был неправ (mea culpa, моя вина). Русский язык и русский быт лучше знает Некрасов. Но за свое признание неправоты я с лихвой вознагражден находкой того же рода, с которой я начал на страницах «НГ-EL» свои литературоведческие штудии, – открытием, касающимся русской детской классики. Тогда я обнаружил, что стишок про зайчика, застреленного охотником, – перевод из Гофмана фон Фаллерслебена. И сегодня на меня уже ссылаются маститые литературоведы – мелочь, а приятно, как говорится в известном анекдоте.

Для начала цитата. «В самой глухой, отдаленной чаще троскинского осинника работал мужик; он держал обеими руками топор и рубил сплеча высокие кусты хвороста, глушившие в этом месте лес непроходимою засекой. Наступала пора зимняя, холодная; мужик припасал топливо…». Узнаете? Это из повести Дмитрия Григоровича «Антон-Горемыка», опубликованной в 1847 году в журнале «Современник», который в сентябре 1846 года взял в аренду на 10 лет… Николай Алексеевич Некрасов. Повесть стала гвоздем номера, самым известным произведением Григоровича, и крупным редакторским достижением Некрасова. Двумя годами ранее никому не известный Григорович помог Некрасову своим очерком «Петербургские шарманщики» сделать альманах «Физиология Петербурга» интересным и увлекательным. И теперь Григорович опять не подвел.

Повесть настолько въелась в ум Некрасову, что спустя четырнадцать лет, когда в 1861-м он писал «Крестьянских детей», то невольно следовал зачину произведения Григоровича, которое открывается тем, что мужик с маленьким племянником, живущим у него в семье на положении приемного сына, рубит в лесу хворост.

Соответствий у Некрасова Григоровичу много. «Однажды, в студеную зимнюю пору» – «Наступала пора зимняя, холодная». «В лесу раздавался топор дровосека» – «кроме однообразного стука топора нашего мужичка ничто не возмущало спокойствия печального леса». «…и хворост, и пегонький конь» – «припряженная к сытенькой пегой клячонке», «…поднимается медленно в гору лошадка, везущая хворосту воз» – «Вскоре воз, навьюченный красноватым и сизым хворостом, медленно выезжал из лесу, скрипя и покачиваясь из стороны в сторону, как бы изловчаясь сбросить с себя при первом косогоре лишнюю тяжесть». «В больших сапогах, в полушубке овчинном» – «…все было до крайности дрябло и ветхо, от низенькой меховой шапки до коротенького овчинного полушубка». «Навьют ли сенца: «Полезай, постреленок!» Ванюша в деревню въезжает царем...» – «Ванюшка сидел верхом на пегашке; он был вполне счастлив». (У Григоровича мальчик уговаривает дядю разрешить ему въехать в деревню верхом – «И на лошадь, дядя Антон, посадишь?», у Некрасова это «бонус» ребятишкам за присутствие на полевых работах).

Некрасовский мальчонка играет в сурового взрослого: «Ступай себе мимо!»… «Ну, мертвая!» – крикнул малюточка басом, рванул под уздцы и быстрей зашагал». У Григоровича: «Проезжая мимо, Ванюшка, начинавший было корчиться от стужи на своей кляче, вдруг вытянулся, приосанился и крикнул, во сколько хватило силенки: «Эй! пошли прочь!.. раздавлю!.. ишь лошадь едет…» Толпа дала дорогу, окидывая седока завистливыми взглядами».

Герой Григоровича сокрушается: «Слышь, бабка, озорник-ат мой от дому все отбивается», «А Господь с ним, не замай его, – молвила Архаровна, – пущай его балует, пока невеличек…». Также и Некрасов добродушно молвит: «Играйте же, дети! Растите на воле! На то вам и красное детство дано». Эпитеты в отношении детей тоже схожие: «Ишь, пострел какой, прости Господи» – «Полезай, постреленок!». У Некрасова «да два человека всего мужиков-то», и в повести Григоровича в семье два мужика, дядя и усыновленный племянник.

Есть даже соответствие знаменитому диалогу «Откуда дровишки? – «Из лесу, вестимо» – «вымолвил: «Отколе?» и на ответ: «А из осинника», зевнул, перекрестив рот» (так ответили у Григоровича лесорубы, везущие хворосту воз, любопытствующему встречному).

Ну а хворост? «Хворост, прутняк, мелкий сырой лес, и на корню, кустарник, особ. шелюга, тальник, ракитник. Нарубить хворосту на плетень» – «Толковый словарь живого великорусского языка». Примечательно, что Григорович деревенскую жизнь знал слабо, можно сказать, не знал совсем, да и по-русски говорил плохо до зрелых лет, будучи воспитанником матери и бабки – француженок и учеником французского пансиона. Но тем не менее Некрасов в своих описаниях крестьянских детишек и сельского быта с рубкой хвороста ориентировался на него.