Борис Колымагин
Я бы замер на балконе. Фото Евгения Лесина
Если сегодня в среде экспертов спросить, кто такой Андрей Дмитриев, то многие назовут известного прозаика, автора романов «Ветер Трои», «Поворот реки», «Дорога обратно» и мало кто вспомнит другого Дмитриева, поэта, о котором Всеволод Некрасов как-то сказал:
Литинститут
и людей тут –
один-два-три –
и Андрей Дмитриев.
Дмитриев действительно учился в «яйцекладе изящной словесности», в семинаре Евгения Винокурова. Защитил диплом – и занялся художественным дизайном.
А о стихах как будто забыл и даже не потрудился издать сборник, хотя отдельные его тексты появлялись то в «Новом литературном обозрении», то в увесистом томе «Самиздат века». Некоторые из них разошлись на цитаты. Помню, как Светлана Василенко на вручении одной из литературных премий вполголоса пробормотала: «Это сыр, сыр, сыр». Строчка из стихотворения:
Я спросил у продавщицы:
– Что за круглая вещица?
Дурно пахнет, вся лоснится,
И зачем в ней столько дыр?
Отвечала продавщица,
На меня начав сердиться:
– Это вовсе не «вещица»,
Это пища, это – сыр!
Говорю я продавщице:
– Я, признаться, удивиться
Вынужден, как говорится,
Это что еще за «сыр»?
Закричала продавщица,
Зарычала, как тигрица:
– Дурак! Идиот! Хулиган!
Это сыр, Сыр, СЫР!!!
Или я сошла с ума...
Стихи Дмитриева гуляют на просторах интернета, но в книжку по-прежнему не собраны. Боюсь, что так и не соберутся. Поэтому без всякого видимого повода хочется сказать о них несколько слов.
Дмитриев зачеркнул в себе поэта, но зачеркнутое слово осталось. И оно появлялось в переписке, визуальных работах, случайных фразах, которые хватают мир именно поэтическим способом: «Вот и кончился февраль, / февраля немного жаль». При этом социальный аспект происходящего у Дмитриева звучит достаточно сильно: «Пришел Дональд в Катитолий / И подумал: «Выпить, что ли?»
Помнится, во время очередного всплеска активности верных ленинцев он прислал мне четверостишие из ночного кошмара:
Не спи, товарищ Сталин,
Не время нынче спать,
Пора нам из развалин
Россию поднимать.
Прошлое возвращалось в новой редакции – не по гегелевской спирали и не по марксистской дихотомии «трагедия – фарс», хотя оно смешило насупленными бровями и пугало параноидальной серьезностью. Дмитриевские одностроки и двустроки, словно пришедшие тоже из прошлого, зачеркивают левых идеологов. Автор пытается зацепиться за норму, за ускользающие фреймы нормальной жизни. Его усилия направлены на жизнеудержание, на сохранение здравого смысла. Говорить рациональные речи во время землетрясения – для этого тоже требуется мужество. У Дмитриева оно есть, и он констатирует:
Не рифма
А какая-то фонетическая
петля
Быть русским
Жить от пожара до пожара
Вечно на пепелище
Вечно с нуля
Быть евреем
Жить от потопа
До потопа
…
Статус проблематичного оживляет стих. Конкретизм существует на фоне не-стиха. Дмитриев говорит просто, но его простота не сводится к игнорированию сложного. Его цель – следовать за естественным порядком вещей. Но как за ним следовать, если мы вечно опаздываем? Дмитриев пишет об опоздании, которое стало невосполнимым, об опоздании к жизни:
И опять сырые будни
слякоть, сырость, скука, чай
Просыпаюсь пополудни
Творог, кофе, дым, вай-фай
Час в полупустой подземке
полчаса пешком в поземке
шесть часов чужой нетленки
час ненужной фотосъемки
ужин, чай и телевизор,
день прошел – один из многих,
Жизнь короче стала на день,
тот, который не был прожит...
У Тютчева есть строчка «день пережит – и слава Богу!» (стихотворение «Не рассуждай, не хлопочи»). У Дмитриева день, потерянный в работе, не прожит. Его, можно сказать, не было. Поэт движется рядом с пустотой, с негативностью. То, что у Тютчева звучит как сопротивление реальности («дневные раны сном лечи»), у Дмитриева превращается в движение в вакууме. Он пытается зацепиться за норму, но ее не находит. Опоздание у Дмитриева превращается в бесконечное странное ожидание:
Я бы замер на балконе
Словно Ванин чемодан
И дождался бы наверно
Если бы подольше ждал
Если бы никто не сбросил
Меня с балкона на асфальт
Если бы не приспособил
Под ненужное тряпье.
«Ванин чемодан» отсылает нас к стихотворению Ивана Ахметьева «больше всего увидишь», где опоздание в принципе невозможно, поскольку старый чемодан лежит на балконе.
В постсоветских стихах Дмитриева немало точных наблюдений и ярких картинок повседневности. Вот, например, такая:
На остановке
бомжи ругаются до слез
обсуждают любимый сериал –
«Рабыня Изаура»
Или такая:
На эскалаторе
До последнего не отводят
взгляд
Люди моего возраста
Или даже такая, с издевкой:
Девочка купила пиццу
И несет ее домой
Чтобы дома отравиться
Итальянскою едой
Все эти зарисовки, конечно, носят отрывочный характер. Тем не менее целое складывается. И появляется оно после фрагментов, не затрагивая их и не претендуя на то, чтобы их в себя включить. Целое существует как некая не воплощенная в слове реальность, где «человек на границах» продолжает свою линию жизни. Его фреймы стабильны, несмотря на смену исторических форм. Он целен, насколько вообще можно оставаться цельным в нашем виртуальном мире. И он в движении, несмотря на то что никаких ясных перспектив это движение не обозначает.
Здесь стоит, видимо, остановиться немного на поэтике. Фразы-строки Дмитриева существуют в разных режимах. Некоторые из них, произнесенные едва слышным, мягким, бесцветным голосом, выливаются в нечто неуловимое, в один-единственный вздох. А некоторые звучат отчетливо и хлестко, они производят впечатление бритвы, которой можно и бриться, и полоснуть по лицу:
Ура, мы выжили
За это
Спасибо Пушкину-поэту.
Это стихотворение – ремейк, видимо, бессознательный, на стихи Влодова: «Прошла зима, настало лето, / Спасибо партии за это».
Конструкция-бритва возникает благодаря телескопическому слову, слову-перевертышу или телескопической конструкции фразы, то есть предложения, рассмотренного в объективе телескопа. Когда Дмитриев пишет: «...и зайчики кровавые в глазах / (после посещения выставки Ф. Снейдера)», он меняет в пушкинской конструкции всего лишь одно слово. Но, поскольку замена произошла вследствие посещения выставки художника, двустрок тянет за собой серию образов подобно тому, как годуновская реплика поднимает пласты истории. Серия зайчиков не могла появиться без трагедии «Борис Годунов». Но также – без телескопа.
