Максималист

Юрий Карабчиевский. Воскресение Маяковского. Эссе. - М: Русские словари, 2000, 342 с.

"ЧТО СЛЫШИТСЯ русскому уху при слове "эссе"? - пишет Карабчиевский. - Ему слышится нечто обтекаемо-светское, респектабельное, обобщенно-культурное. Наши разодранные, напряженные споры, наши непристойно отверстые раны едва ли подходят под эту конструкцию - среднего рода, неизменяемую и симметричную". "Общение - цель искусства, - считал он. - Интимное, предельно доверительное общение - цель поэзии". Все то же самое можно сказать про любую написанную им страницу. Его эссе - скорее исповедь, чем ученые штудии.

Признаюсь, я со страхом брала в руки книгу. Ведь собранное в ней писалось давно. А вдруг все это устарело и разговор будет, по выражению самого автора, немного вчерашним? Но, начав читать "Улицу Мандельштама", я с радостью обнаружила, что каждое слово "работает". И с новой силой ощутила, как не хватает сегодня Юриной всамделишности, натуральности, страстности, пристрастности, печали, юмора, нежности. Да-да, нежности - как ни странно это звучит, когда речь идет об авторе жестокого романа "Воскресение Маяковского".

Карабчиевский - максималист во всем. И в собственной судьбе тоже. Иначе он бы не покончил с собой на гребне литературного успеха. Несмотря на безграничную преданность писательскому труду, который Карабчиевский полагал занятием жертвенным, жизнь всегда была для него первична, а слово - вторично. И как это ни парадоксально звучит, но именно благодаря своей вторичности по отношению к жизни (а значит, выстраданности) слово Карабчиевского сегодня задевает за живое не меньше, чем десять, двадцать лет назад. И не столь уж важно, о чем оно - о Маршаке (по поводу которого вряд ли стоило так горячиться), о Симонове, о песнях Окуджавы и Галича, о "Пушкинском доме" Битова. Важно, что о говореном-переговореном сказано так, что все это читается и сегодня.

Краткость и ясность изложения, отсутствие провисов и вялых, безмускульных мест - вот что характерно для его стиля. "Улицу Мандельштама" хочется читать вслух, потому что она хороша не только по мысли, но и по звучанию. Послушайте, как он пишет о мандельштамовских белых стихах, "┘ниспадающих широкими элегическими волнами, то здесь, то там, как точечной сваркой, прошитые случайно разбросанными рифмами┘"

Карабчиевский писал так раскованно и свободно, что сомнений не было - он эмигрант и живет на Западе. Могла ли я предположить, что мы соседи по Теплому Стану и разделяет нас лишь один вечно перекопанный пустырь.

Знаете, какое слово наиболее часто повторяется в эссе о Мандельштаме? Свобода: "Свобода обращения Мандельштама со стихом - свобода его обращения в стихе - поистине поразительна┘", "Так свободен может быть только человек, втоптанный в землю железными сапогами века┘" Слово "свобода" красной нитью проходит через всю книгу. О чем и о ком бы ни писал Карабчиевский, он пишет о внутренней свободе. С этой точки зрения он оценивает художника, его произведение и время.

Есть еще одно цементирующее книгу понятие - разговор, общение. С этих слов книга начинается, ими же и кончается. В "Заметках о современной литературе" Карабчиевский приводит такие строки Тимура Кибирова: "Спросишь ты: "А ваше кредо?" Наше кредо до сих пор - "Задушевная беседа, развеселый разговор!"

Удивительно цельную книгу удалось составить Сергею Костырко. Ничто в ней не кажется случайным, лишним. Чрезмерная категоричность некоторых высказываний смягчена цитатами из более поздних произведений. Некоторые статьи собраны составителем из черновых набросков и записей. Но их незавершенность и фрагментарность делают книгу еще более живой.

Меньше всего мне бы хотелось говорить о "Воскресении Маяковского". Во-первых, потому что об этой вещи все сказано. А во-вторых, потому, что сам автор в конце жизни изменил к ней отношение. "Мне все меньше нравятся те, - говорил он, - кому нравится мой "Маяковский". Об этом свидетельствует и авторское послесловие к роману, написанное в 89-м году.

Великое достоинство Юрия Карабчиевского в том, что он, оставаясь собой, умел меняться и менять отношение. Ему, как и всем людям его поколения, совсем не просто было постигать путаницу новых времен, а также рожденную ими литературу. Но он не отвергал новое с порога - он вслушивался, вглядывался, вчитывался, вникал. Из сделанных им черновых записей сложились интереснейшие "Заметки о современной литературе". Вероятно, сейчас он многое оценил бы иначе. Но вряд ли зачеркнул бы такие слова: "Сегодня нам предлагают литературу, наличествующую в мире лишь как изделие и отсутствующую как разговор с читателем┘ Холодно, холодно в этих произведениях, пусто и холодно. И, конечно, страшно, но не оттого, что страшна жизнь, в них отраженная, а оттого, что в этой страшной жизни (которая, кстати, всегда страшна) больше не на что опереться и нечем утешиться, больше не с кем поговорить".