Вячеслав Харченко
Если выводить лошадь на старт чаще, чем два раза в месяц, у нее поедет крыша.
Фото Гаджимурада Сагитова
Ипподром
Лошадки начали помирать в 2000 году. У ипподрома менялся собственник, и их почти не кормили. Точнее, частных кормили хозяева, а на государственных денег не выделяли. Пока подписывали бумаги, пока искали новых владельцев, умерли все жеребята. Ни один из жеребят не выжил. Даже красавец, рыжий, длиннохвостый и игривый Бергер. Надежда всего ипподрома. Он большие надежды подавал. Было видно, что далеко пойдет.
Остались только выездные кони, но в то же время на фоне бескормицы каждые выходные шли заезды. Лошадь в месяц можно вывести на старт всего два раза. Если это делать чаще, то у нее, как у человека, едет крыша. Частных сытых коней берегли, а голодных государственных выставляли восемь раз в месяц.
Первым съехал с катушек Квадрат, а за ним еще шесть лошадей. Квадрат отказался от еды, лежал на боку в дальнем углу загона и жалобно ржал, точнее скулил, как оставшийся без мамки щенок. Его пытались поить молоком, грузчики поднимали его на ноги, приводили кобылицу, но Квадрат все равно ничего не ел и только лежал и гулко и неровно дышал. А тут еще подоспели холода, и всем стало не по себе. Заболеет и умрет конь, а он как-никак медалист, порода, семенной фонд, производитель.
И только наездница третьей категории Нинка догадалась принести Квадрату верблюжьи одеяла и перетащила на них коня. На шестую неделю голодовки Квадрат исхудал так, что его легко поднимали на руках два человека.
Ветеринар и директор ипподрома Сергей Никонорович участливо осмотрели Квадрата и предложили его списать, но в бухгалтерии сказали, что коня можно только продать или дождаться смерти, а кому сейчас нужен сумасшедший жеребец.
Нинка же в это время в соседнем загоне чистила кобылу Звездочку и услышала эти разговоры, выскочила и сказала: «Я его куплю, только подождите». Сбегала домой и заложила в ломбарде обручальное кольцо с бриллиантом и быстро вернулась обратно, пока Сергей Никонорович не передумал. Директора она просто спасла, потому что Никонорыч не знал, что делать с Квадратом.
Когда Квадрата клали в грузовую «Газель», то казалось, что он плакал или, может, просто вода попала ему в глаза. Нинка же всю дорогу сидела в кузове, аккуратно обхватив голову лошади. Везли Квадрата очень осторожно, потому что боялись за здоровье. В подмосковной деревне Пичковая Дача его выходили Нинка и мать Нинки, а потом Квадрата отвезли на Орловский конезавод. Он там теперь папа. У него шесть жеребят.
А ипподром совсем захирел. В 2008 году его приравняли к азартным играм. Скачки проводятся без тотализатора. Никто не ходит, никто не ценит.
Я помню, как ходил на бега с папой. Он делал ставку, а мне покупал мороженое. Мы садились на верхний ряд, чтобы было лучше видно, и тыкали в лошадок пальцами.
Мы никогда и ничего не выигрывали.
Запах любви
У Люды постоянно текла кровь из носа. В свои три года она бегала и резвилась, падала с качелей, таскала котят и щенков, прыгала с крыши беседки, но от всего этого кровь не текла, а вот непонятно отчего – текла. И вот уже розовые сопли свисают до пола, красные горошины утыкали пол, а сама внучка ревет и держится за нос.
Первым одну странную закономерность заметил дедушка. Он утверждал, что в отсутствие некоторых предметов кровь у Люды не течет. Вот не было у деда Севы телевизора – и любила у него бывать внучка. А у родителей зомбоящик. Там постоянно течет кровь у Люды.
Стали проверять на различных объектах: радио, телевизор, мамины духи, папина электробритва, прокисшее молоко, не вовремя вынесенное ведро, использованный презерватив в подъезде, смердящая помойка – все это вызывало у малолетней внучки кровотечения.
Все бы так и гадали, в чем причина, если бы приехавший дядя Коля не сказал: «Она их по запаху чувствует. Где запах – дрянь, там кровь и течет».
Стали проверять, выносить подозрительные предметы, а потом уже и Люда подросла, объяснила:
– Вы видите и слышите, а я на запах.
С такой девочкой были одни проблемы. Она не могла находиться в метро, она с трудом летала в самолетах и ездила в поездах, ей нельзя было заходить в грязные и потасканные подъезды, она боялась парфюмерных магазинов, не любила мясные рынки и овощебазы, люберецкую свалку и микрорайон Капотня с вечно дымящей трубой нефтеперерабатывающего завода.
Люда могла подойти к человеку и сказать, что он не мылся два дня, или пожилой, заслуженной женщине запретить пользоваться духами и мылом разных фирм.
Когда Люда подросла, родственники стали посылать ее в магазин за покупками. Никто не мог так легко и непринужденно разбираться в качестве продуктов, как она. Она могла заявить молочнице, показывая пальцем на свежее молоко, что ее товар позавчерашний и скиснет уже к концу сегодняшнего дня.
Еще Люда могла по запаху определить, кто был в квартире и кто трогал ее игрушки и брал с полки книжки.
Но однажды умер дедушка Сева. Его отпели и похоронили на Люблинском кладбище. Люда заперлась у себя в комнате и проплакала неделю, а когда вышла наружу (красная и опухшая), то сказала папе, что узнала запах смерти.
С ней и раньше было сложно в транспорте, а сейчас она стала избегать толпы. Говорила: «Всегда найдется один с запахом смерти». Поначалу она пыталась объясняться с ними, но после того как ей сломали нос, даже перестала пытаться.
С поломанным носом Люда пролежала в больнице два месяца, но все равно срослось как-то не так.
После травмы ей стало намного легче. Запахи уже не так одолевали. Она перестала разъяснять женщинам, какое дерьмо их духи, а на знаменитом хендмейде в столице парфюмерной промышленности – в Граце – перепутала бергамот и жасмин.
Я встретил ее год назад в Макдоналдсе на Пушкинской с молодым человеком и спросил: «Как дела?»
«Я узнала запах любви», – ответила Люда.
