Валерий Вяткин
Алексей Феофилактович Писемский, некогда популярный писатель, родился 23 марта 1821 года, а скончался 140 лет назад – 2 февраля 1881 года (все – новый стиль). Таким образом, нынче два особых повода вспоминать о Писемском. Будучи ярко выраженным реалистом, представив в своих многочисленных произведениях широкую панораму российской действительности XIX века, он не пренебрег и жизнью Православной церкви. Примеры, приведенные им, любопытны и симптоматичны.
Весьма нелепый альянс
В разных произведениях Писемского иллюстрируется тесная связь церкви с государством. Сплошь и рядом священники соседствуют с полицейскими чинами, объединенные служебными задачами и схожим социальным положением. Борьба со староверием – вот разновидность общего для двух сторон дела. Доносить полиции на отступивших от православия было для духовенства обычным занятием.
В романе «Тысяча душ» дважды показано сообщество священника и станового пристава – привычно легитимная для окружающих связь. В одном дворянском доме двум этим лицам было устроено отдельное чаепитие (там же). В романе «Мещане» в компании священника уже квартальный – более низкий полицейский чин. Порой трудно заключить, где заканчивается царский служака и начинается духовное лицо. Вот монах из романа «Масоны»: на шее у него «висел орден Станислава, а на груди красовалась Анна (другой российский орден. – В.В.) и две медали турецкой и польской кампаний».
Союз церкви с государством подчеркнут Писемским поистине убедительно. В драме «Горькая судьбина» исправник допытывался, обращаясь к простолюдину: «Какой ты веры и бываешь ли на исповеди и у святого причастия?» Речь здесь, конечно, об обрядах господствующей церкви, которые поддерживались имперской властью.
О связи духовенства с карающей силой империи говорит и отрывок из «Масонов»: «Священника сменил палач», чтобы довершить сцену казни. Но «духовные» не только участвовали в той церемонии – порой сами подталкивали государство к расправам. «Поп» из романа «Люди сороковых годов» наводит карающий меч на староверов: «…законы очень слабы за отступничество их…» (Тогда как законодательство уже обрекало староверов на тяжелые страдания.) Актуально ведь и ныне применительно к разным религиям.
На что у «попов» загорались глаза
Альянс церкви и государства придавал церковной жизни и самому духовенству отнюдь не привлекательные черты. Но оно и без того хромало на обе ноги. Словесные портреты «духовных» у Писемского сочны и красочны. Есть и образы иерархов. Архиерей из «Масонов» «очень любил дворян», что подсказывает и о его подражании роскошному дворянскому быту. «Славился тем, что у него всегда подавали дорогой и душистый чай, до которого он сам был большой охотник». Тема сибаритства епископов развита в романе «Люди сороковых годов». Про другого иерарха сказано: «Запах духов разительно раздался за ним». Впечатляет все, тем более что архиереи тоже монашествующая братия, призванная по определению к отказу от радостей жизни.
Подчеркнуть свое величие важно для тех псевдомонахов. Герой «Тысячи душ» – Сольфини (человек неизвестной национальности) «любил ходить в собор на архиерейскую службу, которая напоминала ему Рим и папу». И вправду, на службах таких далеко не всем прихожанам удается сохранять духовную сосредоточенность.
При императоре Александре I, подражая дворянам, «многие архиереи, если не прямо, то косвенно склонялись к масонству» («Масоны»). Писемский и здесь не противоречит историческим реалиям. Членами масонских лож были в свое время такие известные церковные деятели, ставшие иерархами, как Филарет (Дроздов) и Михаил (Десницкий).
А теперь о монахах ниже рангом. В тех же «Масонах» находим: «В монастыри-то нынче простой народ не принимают (прием был действительно ограничен. – В.В.): всё кутейники и кутейницы (священнические дети. – В.В.) туда лезут, благо их как саранчи голодной развелось…» Довольно резкая характеристика. Духовный компонент здесь не обозначен, ведь таковой в монастырях часто не главенствовал – торжествовал элементарный житейский расчет. Неслучайно персонаж из «Масонов» отозвался о монахинях почти ругательно: «Черноризные низкопоклонницы и притворщицы». Представлен в романе и монах, увлеченно игравший в шашки, обучавший иных тонкостям этой игры. Но предпочитали все же карты.
Имущественное расслоение в монастырях шло полным ходом. Паломники могли увидеть и совсем убогого инока, кто «в тридцать градусов мороза и в июльские жары» был «всегда в одном и том же, ничем не подбитом нанковом подряснике и в худых, на босу ногу, сапогах…» («Тысяча душ»). Аналогичный пример найдется. На московском вокзале героиню романа «Мещане» «встретил грязный монах с трясущейся головой…». Всплывает в памяти образ юродивого, достаточно характерный для Руси.
А вот монах «с пресыщенным несколько лицом» – более типичный («Люди сороковых годов»). Неслучайно в романе хвалят Екатерину II, что отняла крестьян у монастырей, не знавших удержу в эксплуатации своих крепостных.
Авторитет монашества при Писемском стремительно падал. Герой «Мещан» открыл: «…был… на Афоне; но из этого путешествия помнил то лишь обстоятельство, что у них в сих святых бы, кажется, местах украли чемодан». В том же романе находим: «…у нас везде матери Митрофании: какое дело ни копни, – мать Митрофания номер первый, мать Митрофания номер второй и третий!» Здесь упомянута хорошо известная в то время игуменья Митрофания (Розен), привлеченная к уголовному суду за
подделку векселей.
Образы белого духовенства не менее колоритны. На переднем плане тема его алчности. Некий богач из «Мещан», желая помочь бедным, стал расспрашивать о таковых у причта, но «очень хорошо понял, что у священнослужителей лично для себя разгорелись глаза на его карман; а потому, сочтя за лишнее с ними долее разговаривать, он раскланялся и ушел». Участие церкви в социальном служении представало иллюзией.
Про корыстолюбие другого священника сообщено: «…задрожал даже, увидев денежки-то» («Люди сороковых годов»). Но здесь нужна известная снисходительность: ведь часто православные клирики страдали от нищеты.
Другое дело – жадность «попа» из рассказа «Капитан Рухнев». Именуемый «лошадиным барышником», он закупал для причащения суррогатное вино («чихирь астраханский»), в десять раз дешевле кагора, так что младенцы в храме после причащения громко кричали, ведь нежный организм не принимал «чихиря». Священника уличили – «смутился попенка». Материальные интересы мешали исполнять служебный долг. Однажды священник из «Масонов» «довольно торопливо переболтавшимся языком читал евангелие» – «стал спешить дослужить обедню», узнав о болезни того, кто священника содержал.
Иначе относились к скупым жертвователям. Некий «дерзкий на язык» священник «был зол на Екатерину Петровну (помещицу. – В.В.) за скудость приношений, которые делала церкви и причту» («Масоны»). Но духовенство было у помещиков не в чести.
Что до вымогательства священниками денег с прихожан – очень распространенного в России порока, – то у Писемского об этом не говорится, что отводит от мысли о предвзятости писателя к духовенству.
Положение клира было к тому же униженным. Состояло и в том, что клир обрекался обычно молчать. Один «поп» за обедней дерзнул проповедовать: «Где ныне Христос пребывает? Между нищей братией… в имении генеральши Абреевой». Привязка к обыденности была столь неожиданной, что «вся церковь… грохнула». На оригинальность немедленно отреагировали. «Попа» «выдержали под началом» и перевели в другой приход («Люди сороковых годов»).
Неслучайно о сельских священниках, скованных ограничениями, сказано: «…от скуки или обезумевать должны, или изощрять свой ум в писании каких-нибудь кляуз» («В водовороте»). Поводы для кляуз находились разные. Священник из «Мещан» проклинал «поганую некрещеную жидовку». Но за что? Можно, однако, подчеркнуть: антисемитские настроения были характерны для многих из православного духовенства.
Тема разврата тоже затронута. Работница одного «попа» забеременела. Родившегося ребенка подкинула своему отцу, сфальсифицировав с ведома священника смерть младенца. В гробу же похоронила мертвую кошку, завернутую в саван («Капитан Рухнев»). Развратные священники действительно встречались Писемскому. Один из таковых преподавал Закон Божий в костромской гимназии, где учился будущий писатель.
И опять о притворстве. Священник из романа «Люди сороковых годов», изображая из себя аскета, попросил в трактире порцию акрид и меду, чем, согласно Евангелию, питался Иоанн Креститель, почитаемый адептом строгого образа жизни.
Закономерно, что отношение к духовенству оставляло желать лучшего. Так, герой «Мещан» «никогда не мог переносить поповского пения». Встречаются и откровенно карикатурные образы. В романе «В водовороте» представлен дьякон с лицом, похожим «на кривой топор».
«Возвращение блудного сына»
Выведены Писемским и пастыри, не подпадающие под общее определение, чья оригинальность крепко запоминается.
Священник Василий из романа «Масоны» был «принят в ложу ищущих манны (эта масонская организация действительно существовала в 1817–1822 годы. – В.В.)… стал произносить в собрании ложи речи, исполненные энергии». Одной ложи было, похоже, ему мало. Однажды, служа в церкви, Василий «облекся в масонские доспехи» и положил на аналой экзотический гарнитур: «череп, берцовые кости, жестяную ветку акации и раскрытую Библию». В 1820-е годы, после того как масоны попали под государственный запрет, его перевели в сельский незавидный приход. Результат оказался предсказуем: священник «пал духом и стал пить», причем самым неумеренным образом. «Совершенная погибель его была почти несомненна… – живописал автор, – часто видели, как он с растрепанными волосами, в одной рубашке, босиком крался по задним огородам в кабак, чтобы затушить и успокоить свое похмелье. Ходя с крестом по деревням, он до такой степени напивался, что не мог уже стоять на ногах, и его обыкновенно крестьяне привозили домой в своих почти навозных телегах». Таким образом, авторитет духовного пастыря терял всякие под собой основания.
Выведенное Писемским не что-то из ряда вон выходящее. Из архивных источников известно: впадая в пьянство, служитель алтаря мог заложить в кабаке и предметы богослужебного облачения, оставить там по забывчивости дароносицу и другое, что в церкви считают святыней.
Но Василий вдруг перестал пить, когда его поддержал богатый мирянин. Почти что чудесный случай исцеления от алкоголизма. Одновременно – подтверждение: изображая духовенство, Писемский вовсе не сгущал красок.
* * *
Есть у Писемского и другие образы духовенства: люди церковные назовут их позитивными. Так, в «Тысяче душ» показан настоятель монастыря. «По всему околотку он был известен как религиозный сподвижник… по всем городским церквям служба уж обыкновенно кончалась, а у него только была еще в половине». Служил, как представляется, не себе самому.
Но общее впечатление от чтения Писемского складывается не в пользу русской церкви, познавшей глубокий духовный кризис, чему как будто не видно конца.
Охлаждение в вере показано в «Мещанах». «Причаститесь, иначе вы лишитесь царствия небесного!» – внушал вольнодумцу священник. – «Царствия небесного нет, – закричал вольнодумец… – А если бы оно было, так англичане давно бы туда пробрались и заняли бы все места!» В силу и действенность Православной церкви точно не верили.
Концептуальные выводы в другом романе – «Люди сороковых годов». Один из его персонажей, показывая приятелю «на затейливые и пестрые храмы и на кельи с небольшими окнами», заявил: «…не страшно ли вам от этого? Посмотрите, каким-то застоем, покоем мертвенным веет от всего этого». Фабрика же названа «живым делом». Можно счесть без обиняков: вот актуальная тема. Ведь Православную церковь все чаще называют застывшей формой, лишенной очевидного содержания. Живому же организму свойственно развиваться, реагируя на меняющиеся обстоятельства, на вызовы времени, постоянно заявляющие о себе.
Нельзя сказать: Писемский устарел. Многое, поднятое им, и ныне волнует наше воображение, дает ответы на современные вопросы.
комментарии(0)