Я чувствую моменты тихого счастья

В Ленинграде хотелось жить хотя бы потому, что там жил и выступал Цой. Фото Андрея Щербака-Жукова

Роман Валерьевич Сенчин (р. 1970) – прозаик, критик, вокалист групп «Гаражная мелодика» и «Свободные радикалы». Родился в городе Кызыле Тувинской АССР. Жил в Абакане, Минусинске, Москве, Екатеринбурге, сейчас – в Санкт-Петербурге. Окончил Литературный институт им. А.М. Горького. Много публиковался в журнальной периодике. В 2009 году роман «Елтышевы» вошел в шорт-листы литературных премий «Большая книга», «Русский Букер», «Ясная Поляна», «Национальный бестселлер», в 2011-м – в шорт-лист премии «Русский Букер десятилетия». В 2012 году получил Премию правительства РФ, в 2015-м – третью премию «Большая книга» за роман «Зона затопления», в 2017 году – премию «Писатель XXI века» за книгу «Постоянное напряжение».

В прошлом году у Романа Сенчина вышла книга рассказов «Детонация». Уже в этом году, 18 февраля, в продажу поступил роман «Поминки» (см. «НГ-ЕL» от 11.03.26). О переменах в личной жизни, жанре автофикшн и публицистике, любимых писателях и современной литературе с Романом СЕНЧИНЫМ побеседовала Ольга КАМАРГО.

– Роман Валерьевич, из ваших текстов ушла не то чтобы мрачность, но безысходность. Тем не менее реализм никуда не делся. Возможно, какой-то важный этап закончен и переосмыслен и началась «новая жизнь»?

– Абсолютно новой я бы ее не назвал – невозможно, да и не нужно отсекать прошлое. Но многое в моей жизни действительно изменилось. В 2021–2022 годах умерли мои родители, через два года я продал домик в деревне с большим участком, расположенным в живописном месте. Теперь в Сибири я если и бываю, то как гость… С другой стороны, после смерти родителей родилась моя третья дочь, и я вновь стал отцом в пятьдесят лет. Мы переехали из Екатеринбурга в Петербург, где я мечтал жить со школьных лет.

Что касается мрачности и ее ухода – не мне судить. Наверное, в текстах стало меньше воинствующего неприятия той действительности, в какой я живу. Не то чтобы действительность стала светлее и уютнее, скорее наоборот. Дело, думаю, во мне – я свыкся с ней, что ли.

– Роман «Поминки» довольно сильно похож на автофикшн. Кое-что из событий, описанных в романе, уже встречалось раньше в рассказах. Но вы и сами об этом предупреждаете. Возможно ли, что переосмысление пережитого снова запущено «с учетом новой информации»?

– Да, именно новые обстоятельства, новые ощущения и заставляют героя книги возвращаться к сюжетам, которые вроде бы отработаны, к прошлому, которое он вроде бы уже давно переварил в своем мозгу. В книге есть повторения деталей некоторых моих прежних книг. Я действительно об этом предупреждаю, мой герой на эти повторения порой досадует. Но одно дело вспоминать о конце восьмидесятых в нулевые, а другое – сейчас. Воспоминания разнятся в зависимости от того, что происходит с тем, кто вспоминает, с окружающим его миром.

Я согласен с жанром автофикшн. Термин этот в нашей литературе появился не так давно, но сам жанр существует не первое столетие. Что как не автофикшн житие протопопа Аввакума? А сейчас писать от первого лица, практически соединять в одно автора, повествователя и главного героя – самое правильное. Сейчас мы находимся в такой исторической ситуации, что говорить нужно только от себя, от своего имени. Может быть, я и не прав, но если и не прав, то не я такой один среди литераторов.

– Недавно вы попробовали новый для себя жанр биографии – написали книгу об Александре Тинякове. Чем заинтересовал вас именно этот персонаж? Есть ли еще те, о ком бы вы хотели написать?

– Очерки о литераторах я писал и раньше. Для «Литературной матрицы» написал о Державине и Леониде Андрееве, для журналов «Урал» и «Новый мир» – о Белинском и Писемском соответственно. Писал о Георгии Семенове, Глебе Горышине, Александре Рекемчуке, Валентине Распутине. В общем, некоторый опыт у меня имелся. Так что я думал – биографию Александра Тинякова напишу достаточно быстро и легко. Тем более материал у меня имелся. Я заинтересовался этой фигурой Серебряного века еще подростком – встретил упоминания о нем в собрании сочинений Блока, потом в очерке Корнея Чуковского о Зощенко, у самого Зощенко. Блок в своих дневниках очень высоко отзывался о Тинякове как о собеседнике, Зощенко, вернее, герой его повести «Перед восходом солнца», называл его стихотворения из последнего сборника «необыкновенными».

В общем, меня этот персонаж увлек, и я постепенно набирался информации о нем. Георгий Иванов, Ходасевич, Вардван Варжапетян, Бенедикт Сарнов, Дмитрий Шостакович в пересказе Соломона Волкова. В 1998 году вышла книга стихов Тинякова, собранная литературоведом Николаем Богомоловым. Книгу я купил после тяжелой внутренней борьбы – был студентом, причем женатым, с ребенком, лишнего рубля не бывало неделями. Книга произвела на меня огромное впечатление, да и, наверное, влияние. Многие стихи Тинякова действительно необыкновенные.

Я вставлял его стихи в свои рассказы, написал о нем три небольшие статьи и большой очерк, и когда из издательства поступило предложение написать книгу о ком-нибудь из писателей прошлого, я назвал Тинякова. К моему удивлению, издательство дало добро, хотя понятно, что имя Тинякова не на слуху, книгу не будут расхватывать. Материала у меня было полно, даже материалы из уголовного дела, но почти год ушел на то, чтобы этот материал обработать, пролистать подшивки газет и журналов в Публичной библиотеке, поработать в Пушкинском Доме и Ленинке.

Хотелось бы написать о Дмитрии Писареве, которого я считаю уникальной фигурой. Основой должно стать путешествие по двенадцати томам его полного собрания сочинений. Уже вышел в журнале «Новый мир» очерк об отношениях Писарева с издателем Флорентием Павленковым, придумано название будущей книги, но предпочтения я отдаю повестям и рассказам из современной жизни.

– У вас есть несколько рассказов с фантастическими допущениями. Есть пробы пера в жанрах автофикшн и биографии. Как вы считаете, сейчас – время смешения жанров? Или же это в известном смысле эволюция писателя – будто бы позволять себе чуть больше или ходить на «сопредельные территории»?

– О смешении жанров уместнее говорить, имея в виду одно произведение. В котором реализм смешивается с фантастикой, исповедальная проза с историческим романом. А писать то реалистическую прозу, то историческую, то заглядывать в фантастику – это нормально. Наглядный пример такого писателя из наших современников – Леонид Юзефович. 

Я же пишу в основном о сегодняшних днях, стараюсь быть если и не объективным, то фиксировать произошедшее или происходящее достоверно. Я не специально поместил себя в эту нишу или колею, а просто у меня не хватает воображения придумать увлекательный и при этом умный сюжет для детектива, оригинальный ход для повести в жанре фантастики. 

Я не могу уже вспомнить, как мы жили без телефона в квартире, не говоря уж представить повседневную жизнь людей позапрошлого века. Но иногда бывает, что получаются рассказы в жанре фантастики, с налетом мистики. Рад, что в моем багаже есть «Шанс», «Возвращения», «Пакет с картинкой», что я написал роман «Дождь в Париже», где много воспоминаний о восьмидесятых – нулевых.

А в автофикшн у меня не пробы пера – о себе несчастном, травмированном я пишу со школьных лет. И моя новая книга «Поминки» в основном о себе. Так что к исповедальной прозе я отношусь с пониманием, и когда при мне ругают молодежь, что опять пишут «о себе любимых», всегда защищаю. А о ком им, да и нам всем еще писать, если подумать?

– Очень понравилась ваша идея, что художественная литература сильнее влияет на мир, чем публицистика. А почему? Из-за эмоциональной вовлеченности?

– Сейчас снова время публицистики. Правда, публицистика по большей части низвелась до постов в соцсетях. Но исторически художественная литература, конечно, сильнее. Публицистика, как правило, живет день или месяц, редко дольше. Но в определенной ситуации публицистическое высказывание сильнее и может привести к некоему результату. В том числе и катастрофическому.

Я наблюдаю, как большие художники слова, вроде бы умные люди, если судить по прозе или статьям, над которыми они работали не два часа, а хотя бы несколько дней, в колонках и постах в интернете оказываются неумными и плоскими, что ли. И опасными – слышен лязг их зубов.

Еще буквально лет пять назад я печалился, что литературная критика находится в состоянии тяжелой дремы. Сейчас я этому радуюсь... 

Вот на мою книгу «Детонация», вышедшую в конце прошлого года, почти не появилось откликов, и мое авторское честолюбие, конечно, задето. 

А с другой стороны – и слава богу, что не откликаются. Не время для откликов.

– Как складывается день современного писателя? Много ли удается работать за столом? Успеваете ли читать столько, сколько хочется? И что любите читать – больше классиков или современников?

– Я частенько стал вспоминать себя двадцатилетним, тридцатилетним. Сколько тогда успевалось. Теперь вроде бы и жизнь моя упорядоченней, но успевается значительно меньше. Может, дело в возрасте, а может, в обилии информации, настоящем омуте, в который можно запросто провалиться, нажав не на ту клавишу компьютера.

Много-много лет я буквально заставлял себя садиться за письменный стол каждый день – писать повести, рассказы. Сижу и теперь каждый день, но, бывает, не пишу неделями. Ничего страшного – и так больше сорока книг на стеллаже мозолят глаза.

А читать… 

Считаю необходимым читать и перечитывать классику. Чехов, Лев Толстой, Гончаров, Леонид Андреев, Достоевский, Шолохов каждый раз другие, каждый раз их чтение – открытие. Но приходится очень много читать не только книг, а рукописей современных литераторов. Впрочем, я не очень об этом жалею. Это полезное дело.

– Вы жили довольно долго в Москве. Потом – в Екатеринбурге. Теперь перебрались в Санкт-Петербург. Это детская мечта или же есть более реальные причины стремиться в культурную столицу?

– Да, у меня получилась кочевая жизнь. Причем двадцать лет я разрывался между родной Енисейской Сибирью и Москвой – тянуло то туда, то обратно. В 2017-м я стал гостем в Москве, переехав в Екатеринбург, а в 2022-м, после смерти родителей, – и в Сибири. На следующий год мы с женой и дочкой поселились в Петербурге. Да, жить в этом городе было моей чуть ли не детской мечтой, несколько раз я пытался в этом городе, как говорится, закрепиться, но получилось только теперь, после пятидесяти. И почти каждый день здесь я чувствую моменты тихого счастья.

В восьмидесятые я хотел жить в Ленинграде и потому, что в этом городе не просто красивые дома, а целые стены таких домов – Москву мне жалко, архитектурная красота в ней густо измазана уродством. Я хотел жить в Ленинграде потому, что в нем жили и выступали Цой, Майк, выступал Кинчев. И Летов с группой были тогда членами Ленинградского рок-клуба. Даже мир питерских общаг на окраинах меня манил. 

Очень жестокий и опасный мир оказался, и после трех месяцев пребывания в нем я без особого страха отправился в армию.

Сюжеты, связанные с нынешним Питером, пока не сыплются, как из рога изобилия, но мне здесь пишется. И это главное.

– Вы ведь еще и музыкант, вокалист. Скажите, есть ли ощущение, что музыка как-то вас гармонизирует? Может быть, помогает увидеть в реальности что-то новое?

– Играть на музыкальных инструментах я не умею. И хорошо. Иначе ходил бы повсюду с гитарой, как Боб Дилан, и пытался до каждого донести свои песни. Когда появлялись музыканты, которым не была противна моя, скажем так, эстетика, мы репетировали, записывали альбомы, иногда даже выступали. Это было и в моем родном Кызыле, и в Абакане, Питере, Москве, Екатеринбурге, снова в Москве. Последняя такая вспышка произошла в начале 2021 года. 

С тех пор иногда возникают тексты песен, но зачастую это рифмованная публицистика. Хотя три-четыре текста я отложил. Может быть, еще что-то напишется, а потом встретятся музыканты. Хотя мне уже пятьдесят четыре. Если ты постоянно этим не занимаешься, не живешь в роке, то в таком возрасте появление в нем, по-моему, смешно.