Я тебя не люблю

Девяностые

Лихие мои девяностые,

отсюда – щемяще-несносные,

солнечные, нетекучие,

хрущевка, пыльное Купчино.

Почти что уже не помнится

ни двор огромнее города,

ни старый сосед-пропойца

с гербом, на плече наколотым,

лишь лестница – 

долгая-долгая –

гостиная полузнакомая,

да чувство, что дома, 

что дома я,

как будто в броню закованная.

Придет кто – и слышишь: 

грабили,

а то и стреляли, сволочи.

И смотришь в окошко 

солнечное,

на нем – занавески рябенькие.

И мама такая юная,

а папа с порогу – апрелевый.

Я – Леха, еще не Юлия,

какая уж там Андреевна.

Ни мира еще не видела,

ни первых друзей не встретила:

вон куртка висит 

дяди-Витина,

вот туфли стоят 

тети-Светины.

И чей-то, видать, день 

рождения,

раз лица кругом соседские.

И куклы мои волшебные:

наверно, еще советские.

***

Я тебя не люблю – даже, 

видишь, признаться не стыдно,

ибо это залог, что к тебе 

никогда не остыну,

и дрожать не приду, угловато 

навзрыд отвираясь,

что на данный момент – 

небывалая, в общем-то, 

радость.

Я тебя не люблю – и поэтому, 

честное слово,

я нарочно тебе не скажу 

и не сделаю злого.

Если б знала, как плох я – 

смущаясь, как жалок – ревнуя,

не рвалась бы в любимые. 

Ты для меня – за родную.

Ты хорошая очень. К тебе и 

умом я, и толком,

всем, что славно во мне, 

а не тонко. И честно. И только.

И целую тебя – не боясь, 

не горЯ и не мучась –

это, в общем-то, участь. 

Не надо про невезучесть.

Потому что – когда всеми ими 

наемся, другими –

будет имя твое мне 

в огромном стрекочущем гимне,

и предстану пред ним 

аки звездочкой в небе глубоком,

как одни – перед зеркалом, 

прочие – перед Богом.

Прибой

Хоть это ревет прибой, как

будто б я на берегу –

за стенкой не спит ребенок,

и я уснуть не могу.

Русалкой в постели бьюсь я,

вдыхая до рези плач,

а он отдает Русью –

так солен, густ и горяч.

Зажмурившись, с берега-края

скатиться хочу и боюсь –

настолько она родная,

настолько жуткая – Русь...

И знаю, клекотом чаек

почти сведена с ума:

ребенка Марья качает,

качаясь притом сама.

Опять ни про что побита

(так вижу я сквозь песок)

вставляет Мадонна Литта

в ревущую пасть сосок,

и жадными сын губами

впивается в сочный нерв.

И лик ее бледный – гербарий,

всем, что цвело, подурнев;

и взгляд боязливый бросив,

зажмуривается она:

швыряет пьяный Иосиф

окурок в лоно окна,

подходит и рушится тяжко

в кровать, как ударом сбит:

– «Вот видишь, вот видишь, 

Машка!

Твой выродок крепко спит!..»

Я слышу всхрапы и скрипы,

мечась на своем берегу:

того не хочу, что скрыто,

да только уснуть не могу.

Вдыхаю – и бриз так тонок,

и лодочка впереди.

Но снова плачет ребенок:

наверно – в моей груди.