Анастасия Коскелло
Фото Reuters
«Если будет референдум, я проголосую за объединение с Румынией», – эта фраза, сказанная к тому же в интервью британским журналистам, кажется, поставила на политической карьере Майи Санду если не жирный крест, то жирную кляксу. «Маленькой стране трудно выжить как демократическому и справедливому государству», – тут же стала оправдываться президент Молдавии, но эти слова потонули во всеобщем гуле.
Комментаторы небезосновательно говорят об «усталости» и «выгорании» молдавского президента, единственной надеждой которой остался ее румынский паспорт. Едва ли какой-то глава государства, находясь в стабильном нервном состоянии, выступит публично за ликвидацию собственной страны. В Молдавии это еще и антиконституционно – так что у местной оппозиции в руках появился еще один козырь. Санду уже обвиняют в нарушении президентской присяги.
Тем не менее власти Молдавии не останавливаются. Как заявил 20 января глава МИД республики Михаил Попшой, если российские вооруженные силы в ходе СВО на Украине начнут приближаться к границам Молдавии (что значит «приближаться»?), референдум о вхождении в Румынию будет объявлен.
О том, что молдавская государственность – «результат исторической погрешности» и что она якобы «свалилась на нас с неба, а теперь мы не знаем, что с ней делать», – я слышала от жителей республики задолго до высказывания Санду. Причем это были вовсе не поклонники, а, напротив, ярые противники нынешнего президента. В чем историческая миссия, каков, как бы это пафосно ни прозвучало, промысел Божий о Республике Молдова – давно и мучительно размышляют многие молдаване. Вопрос в том, означает ли отсутствие ответа на эти вопросы легализацию «эвтаназии» государства.
Психологически для Молдавии объединиться с Румынией – примерно как для граждан Южной Осетии и Абхазии вернуться обратно в Грузию. То есть это означает расписаться в своем «несуществовании». С точки зрения румынской власти, независимая Молдавия – просто «выдумка России» (то же самое мнение бытует в современной Грузии о государствах абхазов и южных осетин). «Нет никаких молдаван, не существует молдавского языка, это румынский язык и это румыны», – сказал в марте 2024 года тогдашний премьер-министр Румынии Марчел Чолаку.
Но молдаване уже не шепотом, а криком дают понять, что они – существуют. Несмотря на политику румынизации (в школах Молдавии детей учат по учебникам с названиями «Румынский язык» и «История Румынии») – большинство населения страны, включая молодежь, все равно считают себя молдаванами. По данным опросов 2024–2025 годов, 76,1–76,7% жителей республики – молдаване и лишь 8–10% – румыны. Прихожане Православной церкви Молдовы массово сопротивляются насильственному переводу своих храмов в Бессарабскую митрополию Румынского патриархата не потому, что она неканоническая (хотя это тоже так), а потому, что они не хотят в румынскую церковь. Народ в Молдавии «голосует ногами», и с этим ничего не поделать.
Можно сколько угодно рассуждать о том, при чем здесь СССР и Россия, но идентичность и менталитет – слишком тонкие субстанции, чтобы политики могли воздействовать на них росчерком пера. В самой Молдавии есть разные мнения на этот счет, и ученые-«молдовенисты» уже не первый десяток лет спорят с учеными–«унионистами» о том, являются ли молдаване исконно самостоятельным народом или же они – результат искусственного разделения единого некогда румынского этноса. Но подобные вопросы не решаются ни за год, ни за два, ни за столетие. Поэтому молдаване как нация сегодня существуют, нравится это кому-то в ЕС или нет. Более того, у Молдавии есть (по крайней мере на сегодняшний день) признанный международно-правовой статус.
Неудивительно, что нынешний президент Румынии Никушор Дан поспешил охладить пыл Санду и уже заявил, что ее предложение «неуместно» и сценарий объединения с Республикой Молдова можно рассматривать только тогда, когда этого захочет большинство ее граждан. Никакому разумному политику не нужно объединение со страной, у которой разрушены экономика и социальная сфера, а ее население будет считать вас врагами и оккупантами. Так можно и собственную родину потерять. Все это несет с собой огромные политические риски, не говоря уже об экономических издержках (хотя в Румынии уже считают, во сколько им обойдется «кормить молдаван», точно так же как в 1990 году в ФРГ считали, сколько им будет стоить «кормить» восточных немцев). В итоге Санду символически рассталась с молдаванами, но румыны ее так и не приняли.
Похожим образом сложились ее отношения и с крупными межгосударственными объединениями. В январе Молдавия начала процесс выхода из СНГ и пообещала, что завершит процесс к середине февраля. Однако ожидаемого поощрения со стороны ЕС не произошло: более того, еврочиновники, которые еще в августе на публике обнимали Санду во время визита в Кишинев и приветствовали «Молдову, ставшую на путь евроинтеграции», сегодня уже обвиняют Санду в «шантажировании» властей Евросоюза своими трудностями.
Чем обернется нервный срыв Майи Санду для молдавской государственности, невозможно предугадать. Однако контуры возможного распада обозначены еще в начале 1990-х – и Приднестровье, и Гагаузия уже пробуждаются. В Тирасполе с середины декабря обеспокоены навязчивыми предложениями Кишинева о «реинтеграции» и «совместном вступлении в ЕС к 2028 году». До середины февраля в полупризнанной республике объявлено чрезвычайное положение в связи с перебоями в поставках газа, и социальная ситуация становится взрывоопасной. В Комрате 25 января опять были митинги против евроинтеграции и с требованиями освободить башкана (главу Гагаузии) Евгению Гуцул.
