Пригов жил, Пригов жив, Пригов будет жить

Потом все скажется. Сто раз еще. Пока мы только провожаем Дмитрия Александровича. Если спрашивают: «Кто такой Дмитрий Александрович?» – им и фамилия Пригов ничего не прибавит, а на вопрос: «Больше поэт или художник?» – он и сам, при жизни, устал отвечать. Теорию относительности – «смотря откуда смотреть» – Пригов разрабатывал в культуре со свойственной ему систематичностью. Но сегодня прощание – откуда бы ни смотреть.

«Ужасный понедельник... Лучшего поэта не стало... Жалко-то как». Это из откликов, самых первых, на печальную новость. Писали не знакомые с ним лично, едва знакомые – смерть казалась невозможной: «... ну никак не может этого быть – все равно он с нами. Пригов жил, Пригов жив, Пригов БУДЕТ ЖИТЬ. Я должен с ним еще обязательно об этом поговорить...».

Литературоведам будет сложно, Дмитрий Александрович откомментировал все, что делал, в полном объеме: «Моя литературная деятельность заключалась всегда в том, что я не пишу стихи, я в другой системе метафорики. Условно говоря, я строил некую порождающую систему, некий колодец, из которого потом можно черпать воду. И все эти стихи были отходами строительства порождающей системы. Ее задача – быть содержимым». Пригов препарировал реальность как сумму языков. Его «Алфавиты»-перечисления: текст составлен из надписей на могилах, целиком, скрупулезно переписанных. Язык родил надписи, по законам продолжения рода надписи окрепли и сами стали языком, когда их прочли подряд. Реальность – это сбывающиеся слова. «Дмитрий Александрович» будет видоизменяться, обрастая новыми комментариями. «Вот на посту стоит Милицанер» – самые знаменитые приговские стихи. В начале слово (в этом вот звучании) – «милицанер», потом и фигура его появляется на посту, приходит Пригов, протоколирует все ракурсы, с которых милиционер виден («да он и не скрывается»), и сегодня, идя по Москве, видишь уже не того, первого, а второго, приговского милиционера.

Стихи Пригова проще, чем позволено стихам, а может, сложнее – за ними стоит сложно артикулируемая концепция. Но они вошли в обиход и породили целое поколение поэтов. Бродский и он – больше никто не породил, поэты и личности диаметрально противоположные. Одного года рождения, 1940-го, а будто из разных веков. Бродский был последним поэтом классического мира, на сломе прекрасной эпохи, Пригов – первым поэтом разлома цивилизационной, культурной коры, давно спеленавшей земную. Тиражируясь, классический мир на глазах мутирует в свалку.

«...Он был чем-то вроде символа шутовства, через которое проглядывает серьезность, от которой становится приятно, счастливо, страшно и жизненно», – еще из откликов в сети.

Может быть, правильнее всего говорить о судьбе. Не потому и не поэтому – просто История избрала Дмитрия Александровича быть ее глашатаем. Сегодня есть много прекрасных стихов и поэтов, но История ими пока не заинтересовалась. История – это не только невидимая лента транспортера, отправляющего нас из описанного путеводителями пункта А в таинственный пункт Б. Лента эта, уже как телетайп, прокручивается внутри каждого, оттого Пригов и оказался близок многим. Как если бы не сходил с телеэкрана. Он и не сходил – с экрана внутреннего, транслирующего культурное пространство. Дмитрий Александрович поступал просто: «Что не нравится – я просто отменяю/ А что нравится – оно вокруг/ и есть». Кто-то написал в эти дни: «Это Димы не стало, а Дмитрий Александрович есть». Потому что Дмитрий Александрович – персонаж, которого Пригов изваял из самого себя. Он ведь начинал как скульптор, и так же, как с мрамором, обратился с человеческим материалом. Почти так – другим жаль отсечь в себе лишнее, непонятно, зачем его отсекать, зачем кричать кикиморой (коронный номер Пригова), писать по три стихотворения в день, к 2005 году их накопилось 36 тысяч, кажется. Почти ко всем своим текстам Пригов писал «предуведомление». К стихам, написанным по газетным новостям. «Давно подмечено, что всякие слова, поставленные соответствующим образом, могут обретать значение стиха. Собственно, поэзия не в словах, а во взгляде, фокусе». Фокус у Пригова был не ситуативный-чувственный-мерцающий, как это свойственно поэзии, – он его жестко зафиксировал. Настаивал на своей рациональности, следовал расписанию, не пил–не курил. Но перетрудил сердце, «скрываемое», никогда не декларируемое – оно участвовало во всем, что он делал.

Редкостным в этом сердце было то, что оно не знало ненависти и неприязни. К миру Пригов относился добросердечно и почтительно, игра с представлением по имени-отчеству (так же он называл других) отражала и эту его черту. Он бы поправил: не черту, а жизненную стратегию. «Все мы играем, просто я эти игры рефлексирую и актуализирую. На самом деле я ничего не выдумываю. Если бы я был выдумщиком, то стал бы Станиславом Лемом. Для меня важно не выдумать, но обнаружить, выявить значимость. И если это значимо – выявить Логос этого языкового поведения, а потом уже пластифицировать опять во вне, но и для себя... Это так элементарно, особых откровений или заслуг нет, все на поверхности. Просто другим лень этим заниматься» (интервью 1996 года журналу «Топос»).

«Что есть чего лучше? – древний такой вопрос! Скажем, лучше ли алмаз, чем бархат? Может, и лучше (нужна система отсчета либо назначения), Вавилон лучше или Эльсинор? – кто знает! Кто-то, видимо, знает – тогда и скажет со временем. Гоголь лучше или Достоевский? – тот же самый вопрос! А может, Толстой? – хотя это уже и не вопрос даже! Железо или золото? – а ведь надо отвечать! Надо! А может, ирпень? – что? – ирпень! – это что такое? – ну ирпень, ирпень! – какой такой ирпень?» Эта парадигма всегда присутствует у Дмитрия Александровича: простой вопрос (из тех, которыми не задаются, принимая за аксиомы), культурный герой, загадочный элемент типа ирпеня.

Пригов подарил мне две свои картины, одну подписал так: «Портрет Ерофеева Виктора Владимировича, исполненный Приговым Дмитрием Александровичем, подаренный Щербине Татьяне Георгиевне». Подарку предшествовал вопрос: подарить ли мне портрет Ерофеева или Жени (Евгения Анатольевича, естественно) Попова. Оба – его близкие друзья. Я сказала, что затрудняюсь между ними выбрать. Он переадресовал вопрос себе: кого бы он придал мне в спутники, при том что оба портрета – весьма, скажем так, условны. Он ко всему подходил то ли очень смешливо, то ли очень серьезно – у него это было одним и тем же.

Нет, не пора «делиться воспоминаниями». Им сначала надо создать язык, внешнюю оболочку, они еще живут внутри. Лучше слушать. Письмо пришло от Алеши (ладно, Алексея Максимовича) Парщикова: «... я думал, что он выживет, он же жила был, скульптор». От переводчиков наших общих, Джима Кейтса из Америки: «Узнал о смерти нашего Димы, новость потрясла, значимая и осязаемая потеря». Из Сербии от Драгини Рамадански: «Подлинное траурное эхо из Сербии. Мы его тоже знали и ценили». В сети пишут: «Великий Поэт!», «Он был прекрасным», «Он говорил: хочу на доме табличку, чтобы написали «здесь КАК БЫ жил Д.А.Пригов». Получилось совсем не «как бы». По-настоящему». «Царствие Небесное» – от множества людей.

«Что-то воздух какой-то кривой/ Так вот выйдешь в одном направленье/ А уходишь в другом направленье/ Да и не возвратишься домой/ А, бывает, вернешься – Бог мой/ Что-то дом уж какой-то кривой/ И в каком-то другом направленье/ Направлен».

Вот эти его стихи теперь сбываются┘

Прощание с Д.А.Приговым 19 июля в 10 утра в церкви Николы в Толмачах, Б.Толмачевский пер., 10.