Григорий Заславский
Игорь Кваша. Точка возврата.– М.: Новое литературное обозрение, 2007. – 456 с.
Книга Кваши – страшно неудобная. Толстая, большого формата, такая, что в метро на ходу не раскроешь и – кто-то из знаменитых делился подобным советом – на руле также не умещается, съезжает. Если читать – только дома. Когда года два тому назад похожая (по размеру) вышла у Галины Борисовны Волчек и я ей что-то похожее начал говорить – про неудобство, формат и тяжесть, она посоветовала оторвать обложку и читать по частям. В этом совете, к слову, имеется и сермяжная правда: как всякая мемуарная книга, книга Кваши хороша именно фрагментарностью памяти, и потому читать ее удобнее всего – с любого места, где раскроется, хотя автор и просит начать с самой первой страницы, не откладывая на потом небольшую главу под названием «Начало».
Книга Кваши – замечательное и необходимое дополнение к вышедшей года два тому назад в том же издательстве книге Галины Волчек. Увы, как и та книга, эта, кажется, тоже не имела редактора: наговоренная, записанная с голоса, она сохраняет устную манеру «первоисточника». Как сам Игорь Владимирович Кваша любит повторять слова, так и в книге эти повторения остались. О Вайде: «Лично для меня встреча с ним много значила. Не знаю, как для других. А для меня многое. Он один из тех людей, кто оставил во мне большой след». Местами они, наверное, и нужны, усиливая сказанное, но нередко – вызывают недоумение: «Пьеса называется «Балалайкин и компания», хотя Балалайкин появляется лишь во втором действии. А называется «Балалайкин и компания». Или: «С моей точки зрения – это очень субъективное мнение, но, как я думаю, здесь было две причины, не одна, а две. То есть, возможно, их было больше, но основные – две». Или совсем уж личное, не для толстого академического формата тома, – апарт в сторону замдиректора «Современника», выдающейся, конечно, женщины, Лидии Владимировны Постниковой: «И сейчас, в свои 85, она не потеряла своей бешеной энергии. Дай тебе Бог здоровья, Ляля! Так вот, она сказала мне в коридоре, что организует туристическую поездку в Грецию, и предложила записаться нам с Таней».
В некоторых местах и вовсе возникает разночтение, причем на соседних страницах. Речь – о том, как Ефремов, когда ушел во МХАТ, переманивал актеров «Современника»: «Позже ушел Андрей Мягков с Вознесенской, а много позже Евстигнеев и Лаврова». На следующей странице: «Так он уговорил Евстигнеева, потом Мягкова с Вознесенской, потом Лаврову».
 Известно, как Кваша сомневался – играть ему или нет роль Сталина. В итоге сыграл – и в театре, и (на фото) в кино. Фото из книги |
Это – досадно, но достоинств книги эти мелочи не перечеркивают. Достоинств несомненных, важнейших – не только для мемуарной литературы, забившей книжные прилавки в последние годы, но как-то... важнее и шире – для истории театра, опять же не только театра «Современник», одним из основателей которого стал Игорь Кваша. Для истории русской жизни 40–50–60-х и более поздних лет. Но что касается сорока лет – с середины 40-х до середины 80-х – тут книга Кваши почти не знает равных. Это всё – бесценное свидетельство, вызывающее зависть, наверное, не только у молодых актеров «Современника», которые, конечно, работают в хорошем театре, но... Тогда «Современник» был единственным, других не было, и сказочная история его рождения, сказочная и авантюрная – как бригады шабашников (впрочем, всякий настоящий сказочный герой – конечно, авантюрист), – вызывает восхищение. Энтузиазм, какой-то наглый, не знающий сомнения напор, уверенность в жизненной и художественной правоте... Театральный быт «Современника» – Кваша, надо отдать ему должное, выуживает из своей памяти много, очень много такого, что больше десятка анекдотов и баек, хорошо известных театральной публике. И это – было, но жизнь, судя по книге Кваши, была куда интереснее и богаче. Это... Честно, без преувеличения, – рассказ еще и о том, как можно было оставаться порядочным и свободным человеком в несвободной стране. Свободным в быту, в мыслях, чему – немало свидетелей, чтобы подтвердить, что Кваша нигде не привирает.
Победы «Современника», трагедии «Современника» – уход Ефремова во МХАТ Кваша описывает очень определенно и жестко: «Дальше он (Ефремов. – Г.З.) вел себя по отношению к нашему театру неприлично много лет». Выживание. Победы – всем смертям назло... Игра в кошки-мышки с советской властью, по характеру Кваши – взрывному, психованному – даже счастливая для главного героя (всё могло быть и хуже). И много деталей, добавляющих, и немало, к портретам современников и современниковцев, великого и не очень.
Чрезвычайно любопытно читать обо всём, что касается быта, быта театрального и не только. Своя, бытовая сторона имелась, например, у КГБ. Ни на ком они не хотели ставить крест, хотя о перспективах их мирного сотрудничества с Квашой вряд ли можно было даже мечтать. Кваша пишет, как странно и заковыристо кагэбэшная жизнь пересекалась с жизнью посольств: в органах и знали, и даже чуть-чуть регулировали списки приглашенных на посольские приемы. Между прочим пишет о Михаиле Козакове: «Что же касается Мишиного дальнейшего сотрудничества с КГБ, то углубляться в эту тему мне не хочется. Тем более что он сам об этом написал, правда, как всегда у него получается, в несколько искаженном и облегченном виде. В жизни все было гораздо страшнее и определеннее, о чем Миша умолчал». И дальше коротко рассказывает историю, как Кваше перекрыли кислород из-за слухов о том, что он будто бы уезжает из Союза: «А слухи распространял Козаков. <...> Вообще в книжке Козакова много неточностей. Лиля Толмачева рассказывала мне о разговоре с ним, когда вышла первая его книжка. «Миша, что ж ты пишешь?» – «А что?» – «Все же было не так! Ты все перевираешь». Он ответил: «Да». – «Что – да?» – «Не так, ну и что? Ну и что? Не важно, что было не так. Важна тенденция». Боюсь, что тенденция сложилась в результате его, мягко говоря, неточностей», – резюмирует Кваша. И вот Кваша, как Пимен у Пушкина, ещё точнее – Горацио у Шекспира, исполняющий просьбу Гамлета. И теперь «рассказывает правду непосвященным».
