В СЕРЕДИНЕ марта я узнал от приехавшей в Петроград Розалии Марковны, что Жоржу стало хуже. "Надежд на улучшение никаких", - сказала она и добавила, что Жорж хочет меня видеть. Я недавно от него вернулся, был в тревоге за Эсфирь, застрявшую в Баку. Ждал или ее приезда, или вестей, поэтому откладывал с поездкой. Но писем от Эсфирь не было, и я в конце концов решился на несколько дней поехать. Для Эсфирь оставил записку, чтобы она, если меня не застанет, тоже приехала в Питкеярви, так как Плеханов очень плох. В начале апреля я не без приключений добрался до Териок. Розалия Марковна встретила меня в слезах. Сообщила, что у Жоржа было сильное кровотечение и он совсем ослаб. Я тут же отправился к нему. За месяц с небольшим он сильно изменился: я с трудом узнал в нем Плеханова. Казалось, что, кроме глаз, в нем ничего живого не осталось. "Я ждал тебя", - сказал он тихим свистящим голосом. Ком сдавил мне горло, на глазах навернулись слезы. Заметив это, он слегка сжал мне руку и улыбнулся: "Недостойно революционера, несколько раз бежавшего из Сибири". Мы обменялись несколькими фразами, он поинтересовался, вернулась ли Эсфирь. Когда Розалия Марковна вышла, он попросил: "Приготовь блокнот и карандаш, я хочу кое-что тебе продиктовать,- и, словно извиняясь, добавил, - к сожалению, мое нездоровье не позволяет мне написать самому". Услышав последнее, я поразился тому, что и на смертном одре Плеханов остался верен себе: за долгие годы тяжелой неизлечимой болезни никто и никогда не слышал от него ни одного слова жалобы. Только однажды у него с грустью вырвалось: "Судьба дала мне хорошую голову, но плохое здоровье". В своей жизни я не встречал никого другого, кто бы обладал такой силой воли и так стоически переносил удары судьбы, как Георгий Валентинович.
Вечером того дня Розалия Марковна строго меня предупредила: "Жорж хочет продиктовать политическое завещание. Ни в коем случае не соглашайся. Это убьет его. Ему нельзя говорить". Я пообещал отсоветовать. На следующее утро, к моему удивлению, он выглядел лучше. Как будто некая энергия влилась в него. Без вступления он сказал о своем намерении. Я начал отговаривать, сказав, что надо стремиться жить, что не все еще потеряно, что с приходом лета он встанет. "Послушай, Левушка (так изредка он называл меня, когда был в хорошем настроении), если ты не хочешь, чтобы моя кончина стала еще более мучительной, то выполни мою последнюю просьбу". Я хотел что-то возразить, но он твердо сказал: "Не согласен - уходи сейчас же!" - и отвернулся. Мне ничего не оставалось делать, как согласиться. Каждый на моем месте поступил бы так же. Мы условились, что он будет диктовать по утрам, а при возможности какое-то время после обеда. Если во время диктовки появится Розалия Марковна, я должен был взять в руки томик греческих поэтов и что-нибудь прочесть. После этого он тут же приступил к диктовке. "Я, Георгий Валентинович Плеханов..." Перед каждым предложением он на какое-то время закрывал глаза, а затем почти шепотом медленно диктовал его. Потом просил меня прочесть предложение целиком и в редких случаях поправлял. Я не имел представления ни о размерах, ни о содержании завещания. Полагал, что это будет несколько страниц. Только через несколько дней я понял, что документ этот будет значительного объема и необычного содержания. Некоторое время спустя Розалия Марковна заподозрила, что мы что-то скрываем от нее. С согласия Плеханова я "вынужден был признаться", что Жорж диктует мне завещание относительно его литературного наследия. Розалия Марковна смирилась, но попросила не переутомлять Жоржа.
Диктовка продолжалась уже больше недели, а конца не было видно. Эсфирь не появлялась, и я все больше и больше переживал и нервничал. К тому же не все, что диктовал Плеханов, нравилось мне. Но, чтобы не огорчать его и не терять времени, я записывал без возражений. Было видно, что диктовка требовала от Плеханова концентрации всех его физических и умственных сил. По ночам он, видимо, обдумывал дальнейший текст, поэтому слабел с каждым днем. Все чаще, иногда даже не закончив предложение, он стал впадать в забытье, и тогда казалось, что он или уснул, или потерял сознание, но стоило мне скрипнуть стулом, как он приходил в себя и, не спросив, на чем остановились, продолжал свою мысль. Это поражало меня и создавало впечатление, что мозг его жил совершенно независимо от его ослабевшего тела. Чем более замедлялась диктовка, тем долее он удерживал меня около себя, стремясь, по-видимому, закончить то, что запланировал на текущий день.
Как-то, видя его предельную усталость, я предложил прервать работу на несколько дней, надеясь съездить в Петроград. Но он не хотел об этом даже слышать: "Не закончим сейчас - не закончим никогда!" Было ясно, что Плеханов очень торопился. Так продолжалось более двух недель. Я не находил себе места, рвался в Петроград - тревога за Эсфирь мучила меня.
Наконец была поставлена последняя точка. Плеханов попросил переписать завещание и прочитать ему весь текст, но мне было не до переписывания. Практически не попрощавшись с ним, я выехал в Петроград, попросив Розалию Марковну извиниться.
Эсфирь по-прежнему не было. Чтобы хоть как-то занять себя, я начал переписывать завещание. Переписав и вдумчиво перечитав его несколько раз, я возмутился некоторым мыслям Плеханова. Возмутился настолько, что решил, несмотря на запрет Плеханова сообщать кому-либо о завещании, поговорить с Верой. В целом она тоже отнеслась к завещанию отрицательно. Другой реакции не могло и быть: стоило ли почти 40 лет пропагандировать марксизм и защищать его, чтобы в итоге поставить под сомнение главный вывод Маркса о неизбежности диктатуры пролетариата. Сожалея об этом, она все же выразила мнение, что волю Плеханова надо исполнить и сделать все так, как он завещает.
Отсутствие заработка, ожидание Эсфирь, слухи о скором захвате Петрограда финно-германцами, несогласие с текстом завещания, мысли о самоубийстве - все это удержало меня от очередной поездки в Питкеярви. В следующий раз я увидел его уже мертвым.
Думая о тексте завещания, я задаю себе вопрос: во всем ли прав Плеханов? Вряд ли. Поживем - увидим! Во всяком случае, для увековечивания памяти Плеханова будет, по-видимому, лучше, если его завещание никогда не увидит света.
(Записано Сергеем Григорьевичем Плехановым со слов Л.Г. Дейча 30 июня 1918 года)
Андрей Довголенко 
