Петит

– М.: Новое литературное обозрение, 2013. – 272 с.

Когда-то писатель-эмигрант Марк Алданов жаловался, что историками литературы утрачен ключ к пониманию глубинных смыслов творчества Льва Толстого. Наверное, поднятая проблема относится  ко многим классикам. Литературовед Борис Гаспаров (Колумбийский университет) предлагает возможный ключ к Борису Пастернаку, исходя из юношеского увлечения писателя музыкой и философией: «Сам Пастернак никогда не уставал подчеркивать значение всякого рода разрывов, отказов, потерь для его жизненного и творческого пути... «отказ» каждый раз означал шаг вперед».

При чем же здесь быт? «Есть соблазн вспомнить слова Ахматовой о соре, из которого растут стихи, не ведая стыда; однако в применении к Пастернаку этот афоризм нуждается в оговорке... банальность повседневности для Пастернака не является «сором». Повседневная действительность «быта», во всей ее привычной, нередко грубовато-сниженной тривиальности – это и есть «жизнь», запечатление которой составляет кардинальную задачу поэтического творчества».

Естественно, для глубинного понимания жизни необходимо философское мышление. Пастернак слушал в Марбурге лекции одного из создателей школы неокантианства Германа Когена, который  прочил автору «На ранних поездах» блестящую философскую карьеру. «Импульс музыкальности» позволил поэту, учившемуся у  Александра Скрябина, «ввести динамику растекающихся впечатлений в русло внутреннего ритма».

При этом Пастернак избегал прямой апелляции к философскому знанию или музыке. В «слабом гениальном романе», как называл «Доктора Живаго» литературовед и писатель Андрей Синявский, философия или музыка не выходят за рамки обычных интеллигентских разговоров той эпохи. Тем не менее скрытое их присутствие, особенно в «Стихотворениях Юрия Живаго», позволило Пастернаку вернуться к истокам, закольцевать свое творчество.

Разные писатели – разные ключи. Главное, чтобы их подбирали правильно и обошлись без отмычек и банального взлома.

– М.: Новое литературное обозрение, 2013. – 264 с.

По структуре книга напоминает знаменитые труды Викентия Вересаева «Пушкин в жизни», «Гоголь в жизни». Московский историк литературы Николай Мельников собрал эпистолярные и мемуарные свидетельства о Владимире Набокове (1899–1977), начиная с оценок его первых литературных опытов (дневниковые записи Александра Бенуа и Веры Судейкиной) и до посмертного взгляда на жизнь и творчество автора «Приглашения на казнь» (письма Иосифа Бродского, Кингсли Эмиса). 

При подготовке сборника составителем использованы и архивные материалы. 

Мельников дает сложный, зачастую противоречивый портрет писателя. Здесь и восторженные отзывы того же Бенуа и Михаила Осоргина, Раймонда Чандлера и Джона Апдайка. Редактор и издатель Набокова Илья Фондаминский был от него просто в восторге. В письме Бунину он сообщал: «Алданов, Зайцев, Ходасевич – слышал это стороной – потрясены Сириным: боятся, что всех их забьет» (Сирин – довоенный псевдоним Набокова). Поэтому неудивительно, что были и не менее критические оценки Марины Цветаевой, Бориса Зайцева, Ханны Арендт, Ивлина Во... Бунин, по собственному признанию, читал «дикий, развратный «Дар», ругаясь матерно», а Георгий Иванов в полемическом задоре именовал Набокова «смерд и кухаркин сын». Такие оценки отчасти связаны с обвинением Набокова в снобизме, отчасти с завистью. Ведь автор «Весны в Фиальте» был успешным писателем, сумевшим интегрироваться в иноязычную среду.  

Впрочем, Набоков в долгу не оставался. Помимо выведения недругов в виде узнаваемых персонажей (Жоржик Уранский в «Пнине» – это Георгий Адамович), он их высмеивал в эпиграммах: «Такого нет мошенника второго/ Во всей семье журнальных шулеров!/ – Кого ты так? – Иванова, Петрова,/ Не все ль равно? – Позволь, а кто ж Петров?». Хотя тот же Адамович писал, что «стал мудрым старцем и отношение к Набокову изменил».