Революция по-японски

ПРИМЕНЯЯ к новой и новейшей истории Японии от реставрации Мэйдзи (1868 г.) до начала войны на Тихом океане (1941 г.) глобальную концепцию консервативной революции (заметим, впервые в российской и мировой историографии), Василий Молодяков предлагает принципиально новую трактовку ключевых событий японской истории. Не сомневаюсь, что ученые-востоковеды оценят его работу в полной мере. Но мне бы хотелось сказать о другом - об уроках, которые могут извлечь из этой книги российские политики и российское общество.

Выражение "революционный консерватизм", видимо, не случайно появилось именно в России. Славянофил Юрий Самарин и "византиец" Константин Леонтьев, бывший революционер Лев Тихомиров и бюрократ Михаил Соловьев еще в XIX веке увлеченно "играли" с возможностью синтеза монархии и социализма (разумеется, понимаемого национально, а не интернационально по Марксу), с идеей сочетания их сильных и наиболее привлекательных сторон, которые, в свою очередь, помогли бы преодолеть слабости и дефекты обоих. Конечно, монархия стояла для них на первом месте - как и для японского философа, идеолога и заговорщика Окава Сюмэй, провозгласившего лозунг создания "революционной Японской империи". Сегодня такие реалии могут вызвать только улыбку, хотя сторонники монархии в России не переводятся. Но идея сочетания социалистических принципов справедливого (не уравнительного!) распределения, социальной защиты, государственного контроля над экономикой в кризисное время, ограничения предельного размера собственности с опорой на национальные, религиозные и культурные традиции находит все больше сторонников среди тех, кто готовится вступить в бой за депутатские мандаты.

Автор скептически оценивает японскую демократию, показывая неорганичность большинства демократических институтов для тогдашней Японии. В силу этого они не могли быть эффективными - ни для продолжения реформ, ни даже для поддержания статус-кво. Тогда, на рубеже 1920-1930-х годов, на политическую арену выступила армия: появилось немало людей в погонах с политическими амбициями - от заговорщика полковника Хасимото до демагога генерала Араки (желающие могут сами провести аналогии). Армия оказалась глашатаем перемен в стране, обладая наибольшим реформаторским потенциалом. Многие из предлагавшихся ей, точнее, ее политически активными лидерами реформ были по тем временам довольно здравыми, особенно в области экономики (отмечу в этих планах влияние итальянского корпоративного государства и советских пятилеток). Однако сам факт доминирования армии в политике в мирное время говорит только о глубоком кризисе системы в целом. Как нам кажется, это следует иметь в виду и в сегодняшней России.

Значительная часть книги уделена истории и идеологии радикально-реформаторского и экстремистского движения националистической ориентации, игравшего заметную роль в японской политике 30-х годов. Автор категорически отвергает теорию японского фашизма и убедительно показывает коренные отличия консервативно-революционной идеологии и движения от итальянского фашизма, германского национал-социализма и советского коммунизма. В дискуссию о тоталитаризме он не вдается, аргументированно, хотя и не бесспорно противопоставляя авторитарные режимы Японии и Италии тоталитарным режимам Гитлера и Сталина.

История национал-радикального и консервативно-революционного движения в довоенной Японии представляет собой знакомую картину: обилие шумных организаций с громкими названиями и "личным составом" в несколько десятков человек, амбициозные "фюреры" которых никак не могут договориться друг с другом, потому что каждый считает себя "главнее". Не правда ли, весьма напоминает доморощенных фашистов? Гитлера или Муссолини в Японии не нашлось. Отдельные политики вроде генерала Араки или министра иностранных дел Мацуока, поставившего в апреле 1941 г. свою подпись под советско-японским пактом о нейтралитете, пытались выступить в этом качестве, но были отстранены от власти самой же правящей элитой. Однако от участия в мировой войне Японию это не избавило.