Архитектура будущего

Юрий Аввакумов. Проект музея органической культуры в Коломне, 2008 год.
Перспектива. Студия АгитАрх

Виктор Ерофееев однажды написал, что архитектура – это зеркало коллективной души. А тему российского города не раскрыть без разговора о современном зодчестве. Наш собеседник – художник и архитектор Юрий Игоревич Аввакумов, искатель идеального в искусстве, особенно тонко слышащий эстетическую и нравственную какофонию сегодняшнего дня.

– В какую систему координат можно поместить нынешнюю архитектуру?

– Сразу оговорюсь: я отношусь к городу как к художественному образу и так его вижу. Образ можно пересказать словами, но вербальный язык – другой. Это как переводить с китайского на язык родных осин, и еще хорошо, когда переводчик китаевед. А когда переводчик китайского не знает, а иероглифы считывает на основе своего небольшого художественного опыта, просто по виду, то совсем смешно получится. Это относится к искусству в целом – мы часто о нем рассуждаем, не зная языка. Но попытаемся.

Когда мы сравниваем российскую архитектуру с советской архитектурой 60-х или 20-х годов – мы сравниваем ситуацию не только разных времен, но и разных стран. То же, что при сравнении современной нашей архитектуры с современной европейской: мы найдем параллели, но различий окажется больше – непохожи общества, очень разнятся между собой культуры. И связи между культурой и обществом в нашей стране только-только устанавливаются. Ожидать, что мы будем с завтрашнего дня жить по общеевропейским моделям, наивно.

– Всегда ли восприятие города было исторически обусловленным?

– Почти все итальянские города – исторические, так что в каждом музее и в каждом соборе можно найти либо картины, либо фрески с изображением этого города в XV–XVI веке. И обнаруживается, что такие города, как Модена, Болонья, Ассизи, выглядели почти как современный Манхэттен – были сплошь уставлены жилыми башнями. В знаменитом Сан-Джиминьяно еще в начале ХХ века таких башен было больше 70, а сейчас осталось 13. А сколько их было в XV веке – вообще трудно сказать: сосед стремился превзойти соседа высотой своего строения, а потом, когда заканчивался жизненный путь владельца или его фамилии, менялись еще какие-то жизненные обстоятельства, башня разрушалась, шла на строительный материал для других построек.

Я хочу сказать, что вплоть до середины ХХ века город, конечно, служил предметом вдохновения художников, но жил еще абсолютно утилитарной жизнью. Его осмысление как органического целого началось с эпохи модернизма, с архитекторов-модернистов. Они первыми поставили вопрос о санации города, спроектировали города-сады, создали градостроительную науку. Конечно, решительные действия, которые были предприняты строителями «лучезарных городов», сейчас воспринимаются как полевая хирургия – часто резали по живому и без анастезии. Но вопрос был впервые поставлен.

– Ну а критика условий жизни в Петербурге Достоевским, решительные мероприятия барона Османна в Париже┘ Все это было до модернистов.

– И Османн, и Достоевский – современники импрессионистов, а это уже модернизм, хотя для префекта Османна перепланирование узких средневековых улочек в широкие бульвары – это еще и предотвращение возможности строить баррикады. Конечно, единичные действия, которые предпринимали правители разного уровня, были всегда. Тогда нужно и Ирода с Иерусалимом вспоминать. Но я имею в виду ситуацию, когда город как социальный организм изнутри выдвигает требования к среде проживания. И такого до начала ХХ века не было, как не было и демократического общества.

И именно модернизм стал отстаивать памятники истории, в том числе – городской. Вообще понятие памятника архитектуры появилось в ХХ веке. В 1964 году была написана Венецианская хартия, отстаивающая идентичность исторического памятника и просто запрещающая архитекторам заниматься фальсификациями, строить в исторических стилях. Чтобы у горожанина или туриста не возникало зрительной аберрации между тем, что было построено давно, и тем, что пристраивается к памятнику архитектуры сегодня. Тогда же Джейн Джекобс со товарищи протестовала в Нью-Йорке на ступенях Пенсильвания-стейшн, которую собирались сносить. Фонд Джейн Джекобс и сейчас существует и финансирует множество проектов, связанных с историей города, с памятниками архитектуры. В Нью-Йорке с тех пор, кстати, свод памятников постоянно растет и строго охраняется.

То, что было осмыслено в 60–70-е годы западными интеллектуалами, до нас доходит только сейчас. Даже на уровень профессионального сознания это понимание еще вышло не вполне – не говоря об общественном. Мы по уровню развития до сих пор находимся в Советском Союзе, где городское строительство происходило под знаком идеологических деклараций. А мы ведь уже лет 15 живем по капиталистическим законам. Но в отличие от той же Западной Европы без общественного контроля.

– И это отставание в общественном сознании сказывается на качестве архитектуры...

– И в 60-е годы у нас были примеры очень неплохой архитектуры – какие-то из них сейчас, по прошествии 40 лет, могут быть помещены в хрестоматии. Тем более что достижения 60-х годов во многом основывались на том, что у нас было достигнуто в 20-е годы, – а уж это точно «наша» страница в мировой истории. Дворец пионеров на Воробьевых горах, Зеленоград Покровского, Музей Ленина в Горках, построенный в 70-е, но проектировавшийся в 60-е Центральный дом художника, при всех скрытых недостатках этого здания.

Сегодняшняя архитектура – да, стала более открытой, более тесно связана с общемировой, но вот примеров для будущих хрестоматий по архитектуре я, честно говоря, не знаю. Многое из того, что сейчас строят, мне нравится, но в лучшем случае этот уровень приближается к среднеевропейскому. Что ни для кого, кто в этой сфере работает, не секрет. Мы не начали производить ничего такого, ради чего к нам бы поехали – просто смотреть современную архитектуру, как едут в Бильбао.

Архитектура во многом ремесленная, сервильная профессия, но работают в ней люди творческие, по крайней мере в передовой ее части. Правда, если начинать считать «передовиков производства», то их наберется не больше сотни на весь мир, все остальные просто выполняют свою работу...

– Ну по большому счету так структурированы все сферы человеческой деятельности, особенно связанные с творчеством.

– Конечно, а арьергард в основном и строит массовое жилье. Его не заставишь делать что-то принципиально новое, потому что он не умеет, но чем больше в профессиональных средствах массовой информации появляется примеров действительно прогрессивной архитектуры, чем больше «передовиков» преподает архитектуру в университетах, тем быстрее движется за авангардом арьегард, тем больше горожан начинает жить лучше, интереснее. Роль авангарда заключена ведь не только в освоении далекого космоса – он постоянно освещает тянущуюся за собой хвостом серость, заставляет нас видеть цвет.

– Любая архитектурная эпоха вдохновлялась какой-то идеей. Модернизм – идеей переустройства жизни на рациональных началах, сталинская архитектура – идеями великодержавия, хрущевская – демократизацией, борьбой с мещанством и слониками на комодах. Может быть, главная беда нашего времени – отсутствие новых общественных идей?

– Те идеи, которые вы перечислили, – в основном идеологического свойства. А про нынешнюю эпоху говорят, что наступило время симулякров. Исчезает разница между копией и оригиналом. Начало этому положил постмодернизм, когда перерисованные в упрощенном, тотемном виде образцы архитектуры исторической декорировали функционально простые архитектурные пространства. И разница между виртуальным и реальным сегодня стирается – архитектору часто не важно, где проектировать. То, что создано Захой Хадид или Фрэнком Гери, может быть поставлено в любой части света.

Масса претензий возникает к этим архитекторам: мы их просим придумать что-то органичное для нашей среды, а они делают то же, что у себя в Лондоне или в Лос-Анджелесе. Но сочинять свое родное и должны местные жители, а требовать от иностранца посконной архитектуры – все равно что кока-колу в матрешки разливать.

Хотя и эта ситуация, как всегда, не нова: римляне совершенно спокойно копировали все, что было сочинено греками, и соревновались именно в мастерстве копирования.

– Видимо, если не идеология, то господствующий тип культуры влияет на архитектурную стилистику.

– Если говорить о культуре, то она должна пронизывать все общество, не сводиться к вещанию телеканала «Культура» или к декабрьским вечерам в ГМИИ. А пока мы как бы идем либо в «Азбуку вкуса», где все очень дорого, либо в «Копейку», где все очень дешево, и продукты там совершенно разные. Культура распадается на груду упакованных товаров для разных слоев населения.

Или вот еще. Интернет и спутники позволяют разглядывать родные крыши в полиграфическом качестве, фотолюбители и профессионалы со всего света составляют гигантские банки своих снимков, складывающиеся в тотальное вселенское фото- и видеопанно, а московские власти недавно запретили фотографирование 300 московских улиц, включая Красную площадь. Наша культура непрозрачна и потому все меньше кому-то интересна.

– Город – это как раз то место, где все пересекается.

– Пересекается только на забитых пробками дорогах, где в одном потоке стоят и грузовики, и «Мерседесы» с «Жигулями». Общество горожан делится на все более и более замкнутые категории бедных и богатых. Все больше появляется закрытых кварталов с охраной – вообще, кстати, число охранников неуклонно растет. В нынешнем городе они возникают в поле зрения через каждые 50 метров – стоят у входа в магазины, госучреждения, клубы. Если прогуляться по европейскому городу, то мы и полицейского-то редко встретим. В Нью-Йорке полиции вдвое, если не втрое меньше, чем в Москве. Вот разница. Мы пытаемся вести абстрактный разговор о городе – а он не идет. Все рано или поздно упирается в различия общественного устройства.

Сравнивая архитектуру там и здесь, мы неизбежно переходим и к теме образования. Архитекторов у нас в пересчете на душу населения раз в 15–20 меньше, чем в Европе. Их здесь просто катастрофически не хватает, как и строителей. На Западе в этой профессии преподают лучшие силы, студенты ездят на стажировки в другие страны и на другие континенты, а у нас студент едет изучать архитектуру, если папа с мамой денег дали. Уровень архитектурного образования там и здесь опять-таки несопоставим, причем здесь в 70-е годы он был выше, чем сейчас. В то время школа наша, которая заставляла студента рисовать, лепить, заниматься живописью, одновременно проектировать, изучать технологию строительного производства, признавалась одной из лучших. Но те времена ушли. И образование изменилось. А возглавляют – что профессиональный союз, что архитектурную академию – те же, кого избирали еще в 1981 году. Все вокруг коррумпировано – и если какие-то институты, как, например, торговля, способны сносно функционировать в криминальных средах, то высшее образование в продажной, взяточной атмосфере просто не выживает.

– Тогда поставим вопрос как бы обратный: можно ли с помощью архитектуры облагораживать общество?

– Давайте сначала представим, что у нас нет уличной рекламы, которая покрывает любую архитектуру, превращая город в какую-то макулатурную кучу. Затем нужно вообразить, что у нас есть отреставрированные памятники архитектуры ХХ века. В прошлом году в Музее современного искусства в Нью-Йорке прошла конференция, посвященная нашим памятникам архитектуры 20-х годов. И когда модератор одной из дискуссий послушал, как у нас в Петербурге не берегут, в Москве сносят, он задал вопрос: а есть ли у вас хоть один пример правильной реставрации? Чтоб всем показывать, куда стремиться? Нет, не нашлось такого примера. Так что мы можем сколько угодно говорить о низком уровне культуры, о разнообразных преступлениях против градостроительного законодательства, о числе памятников, демонтированных в угоду капиталистическому строительству, – но нам нужен хотя бы один положительный пример. Мы можем сколько угодно требовать оригинальной российской архитектуры, но дайте нам хоть один живой пример бережного отношения к собственной истории, тогда можно будет говорить и о будущем!