Дмитрий Лобойко
Фото Family Stock photos by Vecteezy
В России разговоры о кризисе семьи стали универсальным политическим инструментом. Власть видит угрозу в «идеологии чайлдфри» и феминизме, оппозиция обвиняет государство в создании невыносимых условий для материнства. Обе стороны сходятся в одном: кто-то виноват, и с этим нужно бороться. Феминизм, ЛГБТ (признано в РФ экстремистской организацией и запрещено), пропаганда бездетности – все это теперь не частный выбор, а экстремистские идеологии, подлежащие криминализации. Политики ищут простые ответы на сложные вопросы. Но что, если никто не виноват? Что, если распад традиционной семьи – не результат чьего-то злого умысла, а просто рациональная реакция людей на изменившуюся реальность?
В 2024 году на 880 тыс. браков пришлось 644 тыс. разводов. Цифра пугающая, но предсказуемая. Парадокс в том, что семья одновременно стала восприниматься как высшая ценность и как непозволительная роскошь. Все хотят «правильную» семью, но мало кто чувствует, что располагает для этого достаточными ресурсами. И дело не в падении нравов или происках внешних врагов. Дело в том, что экономический фундамент, на котором держался институт брака последние несколько веков, попросту разрушился.
Традиционная семья решала конкретные задачи: совместное хозяйство, воспроизводство рабочей силы, передача имущества, социальная защита в отсутствие государственных институтов. Когда женщина не могла зарабатывать самостоятельно, а мужчина нуждался в домашнем хозяйстве, экономическая логика брака была железной. Развод означал нищету для женщины и бытовой хаос для мужчины. Терпели не потому, что были морально устойчивее, а потому, что не было альтернативы.
Сегодня этот фундамент исчез. Женщины получают образование наравне с мужчинами и зарабатывают самостоятельно. Бытовые услуги коммерциализированы: прачечные, доставка еды, клининг. Государство взяло на себя функции социальной защиты. Совместное ведение хозяйства перестало быть необходимостью – оно стало выбором. При этом требования к браку выросли многократно. Мы ждем от партнера не просто материального обеспечения или ведения быта, а психологической совместимости, общих ценностей, интеллектуального равенства, эмоциональной поддержки. Планка взлетела, а экономические стимулы для терпения исчезли.
Средний возраст матери при рождении первенца в России достиг 29 лет – мы догнали Европу. Молодые люди больше не спешат в загс после института. Они рационально откладывают брак, пока не накопят на квартиру, не построят карьеру, не убедятся в совместимости. Гражданский брак из маргинальной практики превратился в норму – это «пробный период» перед серьезными обязательствами. Ипотека стала тестом на прочность отношений: если пара способна вместе потянуть кредит на 20–30 лет, это воспринимается как знак совместимости. Но та же ипотека разрушает столько браков, сколько создает.
Дети из экономического актива превратились в статью расходов. В аграрном обществе ребенок с семи лет приносил пользу хозяйству. Сегодня он требует инвестиций минимум до 22 лет, а часто и дольше. При этом социальная норма требует обеспечить ему качественное образование, развитие, достойный уровень жизни. Неудивительно, что рождение откладывается до момента финансовой стабильности, который для многих так и не наступает.
Вопреки распространенному мнению главная причина разводов – не измены и не «отсутствие любви». Это несовпадение жизненных стратегий и финансовый стресс. Когда один партнер хочет «жить сегодняшним днем», а другой одержим накоплением резервов, конфликт неизбежен. Современные люди разводятся не потому, что стали легкомысленнее, а потому, что имеют возможность это сделать. Развод перестал быть социальной катастрофой и экономическим крахом – это всего лишь выход из неработающего контракта.
Государство пытается противодействовать этим процессам через материнский капитал, льготную ипотеку, риторику о «традиционных ценностях», а теперь и через криминализацию альтернативных моделей жизни. Но это попытка решить структурную проблему символическими средствами. Можно запретить «пропаганду чайлдфри», можно объявить феминизм экстремизмом – ничто из этого не заставит молодого человека в 25 лет чувствовать уверенность в завтрашнем дне, необходимую для решения завести детей.
Создание семьи требует стабильности и предсказуемости. Молодой специалист не знает, будет ли у него работа через пять лет, сохранятся ли его сбережения, не обнулится ли его квалификация из-за технологических изменений. В такой ситуации решение завести детей становится актом веры, но не рациональным планированием. Пока риторика о семье как основе общества существует при полном отсутствии экономической базы под эту риторику.
Цифры подтверждают: европейская часть России теряет население десятилетиями. Нижегородская область потеряла 800 тыс. человек с 1992 года, Московская – 1,2 млн. Отдельные регионы демонстрируют рост рождаемости – Магаданская область, Севастополь, Ямало-Ненецкий округ. Но это, как справедливо заметила вице-премьер Голикова, «рост с малых цифр». Базовая тенденция остается неизменной, и она не результат плохой демографической политики. Это результат объективных процессов модернизации, которые прошли все развитые страны.
Кризис института семьи – болезненный, но естественный процесс. Он не означает конец человеческой близости или исчезновение любви. Он означает, что старые формы организации личной жизни перестали соответствовать новой реальности. Люди ищут новые модели: гостевые браки, осознанное одиночество, отложенное родительство. Можно сетовать на «разрушение традиций», но традиции – не священные константы, а институты, возникшие в ответ на конкретные исторические вызовы. Когда вызовы меняются, меняются и институты.
Семья будущего, вероятно, будет выглядеть иначе, чем семья прошлого. Это не деградация общества, а его адаптация к новым условиям. Признать нормальность происходящего – не значит смириться с проблемой. Это значит перестать искать врагов там, где их нет, и начать искать решения там, где они возможны: например, в создании экономических условий для стабильности, а не в борьбе с призрачными идеологиями.
