Лао-Цзы в Калининграде

Страна победившей демократии неизбежно превратится в страну победившего животноводства, картофелеводства и сопутствующих им народных гуляний. Это социальный закон, если хотите. Решение калининградских властей отдать центр города 20 марта сельскохозяйственной ярмарке, а не оппозиции – яркий симптом наступления «золотого века», когда лоток с черемшой становится приоритетом, а социальный ропот концентрируется на окраинах, как пьяная аудитория рок-фестивалей.

Говорят, на митинге оппозиции ожидалось от 30 до 50 тыс. человек. Также говорят, что предложенный митингующим путь по колдобинам и грязи до стадиона «Пионер» выглядит как провокация и издевательство. И еще говорят (точнее, пишут в блогах), что калининградцы соберутся сразу в двух точках: в центре им достанется от ОМОНа, а на окраине они примут резолюцию об отставке Георгия Бооса. Ну и пусть. Все равно счастлива страна, у которой в запасе всегда есть лишний праздник, мероприятие, ярмарка, кутеж, способные создать такое движение.

Георгий Боос, к слову, совсем недавно был основным докладчиком на заседании президентского совета по политической модернизации. Но никакие трибуны, бумажки, речи и заботливо поставленный стакан с водой не раскроют в политике модернизатора с такой обезоруживающей очевидностью, как повседневные практики на подведомственной ему территории. Восприятие митинга как блажи толпы, жаждущей самоудовлетворения в иступленном оре, а не как медийного высказывания и послания власти и обществу выдает модернизатора с головой, в какие одежды ни рядись.

Вопрос: что же все-таки делать, если собрался навестить больную демократию – а там ее полное торжество, кудахтающее и пропахшее картошкой? Куда идти? На стадион и аэродром? Или все-таки на центральную площадь? Или вообще остаться дома?

Коллега калининградских «недовольных» Борис Немцов наверняка пошел бы туда, куда задумал пойти изначально. В эфире «Эха Москвы», споря с Глебом Павловским, он заявил, что на Болотной площади в Москве митинговать не станет – из-за названия. Триумфальная площадь нравится ему больше, но на ней тоже случаются народные гуляния и забавы. Случаются и почему-то, как правило, совпадают с оппозиционными акциями. Дело в биоритмах, не иначе.

А вот один из инициаторов калининградского митинга заявил «Коммерсанту», что они (протестующие, то есть) «люди дисциплинированные» и «пойдут, куда скажут», хотя за «не следящих за информацией» граждан не ручаются.

Кто прав? Тот, кто идет на компромисс, или тот, кому компромисс кажется ударом по самолюбию, сути, смыслу?

В рамках собственных логик правы и те, и другие. Потому что политическая акция предполагает и солидарность, и медийность. Однако кризис российской оппозиции – да и всей российской политики – порождает перекосы то в одну, то в другую сторону. Например, Борис Немцов, даже вытесненный из большой политики, остается фигурой истеблишмента. Представляется, что для него медийность (сейчас, во всяком случае) приоритетна. Он заботится о форме высказывания и о том, «как об этом будет рассказано». Для него важны адресат, адресант, message, попытка коммуникации с властью или общественным мнением, митинг как медиа-событие и т.д.

В Калининграде, похоже, господствует несколько иная парадигма. Она более фундаментальна, если угодно – в том смысле, что закладывает основы оппозиционной политики, а не пытается подать ее как уже готовый проект. Вот цитата из ЖЖ одного из предполагаемых участников калининградского митинга: «Я буду рад видеть и несколько тысяч земляков на мероприятии хоть на Девау, хоть на «Пионере», и даже в случае необходимости [готов] прийти на акцию к Дому советов в полном молчании и без лозунгов». Это упор на солидарность, на чувство сопричастности общему движению и общему настроению. Стихии, которая впоследствии оформляется в политическую конкретику, лозунг, программу.

Две логики – и обе возможны, обе нормальны. Но в современном российском контексте одна из них кажется более перспективной, а именно вторая, калининградская. Ее можно считать «соглашательством», «пораженчеством», но при этом нужно понимать, что альтернатива – это реликты практически погибшей (для кого-то – к сожалению, для кого-то – к счастью) системы, дискредитированной в глазах «широкой общественности». Это фигуры, которых не будут слушать, даже если они говорят разумные, правильные вещи. Нужно начинать заново. С корней. С корешков, точнее.

Чувство локтя, надежно прикрытой спины, общего контекста – это и есть корешки. «Тело человека при рождении нежно и гибко, а после смерти затвердевает. Все растительные существа тоже при своем рождении нежны и гибки, а после смерти становятся сухими и ломкими. Мощное дерево не устоит в бурю. Или его ждет топор. Гибкое и нежное имеет здесь преимущество. Тот, кто нежен и гибок, ≈ идет дорогой жизни. Тот, кто не гибок и груб, ≈ идет дорогой смерти». Это Лао-Цзы. Он иногда актуальнее докладов о политической модернизации┘