Лес эстетики, море этики

	Здание Фонда Картье (Париж) - знаменитая постройка Жана Нувеля.

ВенециЯ и современная архитектура - вещи, казалось бы, несовместные. Как гений и злодейство, как жизнь и смерть. Но ощущение относительности двух последних именно в Венеции особенно очевидно. Да, конечно, именно Венеция прописана в мировой культуре как город смерти, но смерть давно здесь стала товаром, карнавалом, маской - и узнать ее в лицо, пожалуй, невозможно. Материализуется эта относительность тем, что все здесь плывет и качается: от вапоретто до кампанилл. В этих декорациях современная архитектура чувствует себя удивительно уютно, поскольку в ней тоже все плывет, качается, дышит. Дематериализация, прозрачность, подвижность, гибкость - вот главные ее лозунги. Но это не "назад к природе", это скорее "вперед к природе": к постижению ее законов и строительству новых миров на привычных основаниях.

Естественно, лозунг нынешней Биеннале - Less aesthetics, more ethics - русская делегация сразу переиначила: "лес эстетики, море этики". Несколько ироничное отношение к столь важной и политкорректной теме объясняется просто: нигде этот принцип не воплощался столь последовательно, как у нас, и никакая другая страна так от этого не пострадала. Хватит с нас этики, давайте наконец займемся эстетикой. Что экспозиция русского павильона и продемонстрировала с шокирующим размахом. Проект "Руины рая" состоит из двух частей: это фотографии Ильи Уткина "Меланхолия" (обшарпанные дворики, облезлые стены, заброшенные дома - все черно-белое и необычайно грустное) и инсталляция Михаила Филиппова: уходящие под потолок в перспективном сокращении ряды колонн (уменьшаясь, они отрываются от земли и зависают где-то над головою), которые окружены проектами городов. Проекты сделаны на бумаге карандашом, акварелью - то есть, кроме пафоса эстетики, это еще и пафос рукотворности. Что, конечно, категорически противоречит всему остальному, что есть на Биеннале - суперсовременному, компьютерному, дигитальному, но этот вызов отработан и подан с необычайной силою - что отмечали все заходившие в русский павильон: будь то Чарльз Кореа или Ханс Холляйн.

Холляйн, куратор австрийского павильона, замыслил не менее радикальный шаг: в случае приезда на Биеннале отдельных представителей австрийского правительства перекрыть вход в павильон мощной лакированной стеною. А еще собрал своих друзей-архитекторов и предложил им сделать в центре Вены проект против расизма и ксенофобии ("Пространство толерантности") - с чем Норман Фостер, Заха Хадид, Жан Нувель и Грег Линн блестяще справились. Проекты Хадид стали также центром внимания в английском павильоне (одном из самых красивых), а американец Грег Линн оказался едва ли не главным героем всего Биеннале: это как раз его макеты и композиции предвещают те новые формы (условно говоря, природа, пропущенная через компьютер), которые, вполне вероятно, окажутся нашей средой обитания в третьем тысячелетии.

Японцы, под руководством другого классика - Арата Исодзаки - предложили, как всегда, свой вариант: дом на молнии, который ты носишь на себе как пиджак; немцы в очередной раз похвастались грандиозными работами по слиянию двух Берлинов; французы ограничились тем, что исписали стены своего павильона посланием к президенту. Ах, этика, значит, архитектор минимизирует свое присутствие в вещном мире. Вообще к тезису куратора Биеннале Массимилиано Фуксаса - "Меньше эстетики, больше этики" - страны отнеслись очень по-разному: кто с иронией, кто с вызовом, кто-то исправно выполнил задачу, но сказать, что архитектура готова принести себя в жертву, было бы преувеличением.

Впрочем, национальные павильоны в саду Джардини - это только одна половина Биеннале. Вторая, как правило, более цельная, располагается в Арсенале: сегодня проекты выставлены вдоль длиннющей стены-экрана, на который непрерывно проецируются кадры некой условной хроники под названием "Город". Потоки людей, метро, машины (почему-то особенно много Москвы) - зрелище весьма угрюмое, но завораживающее. Сами же проекты бесконечно разнообразны: это и "бумажный дом" Шигеру Бана, и "зеркальный дом" Доминика Перро, и "прозрачный дом" Итзуко Хасегавы. Очевидно одно: архитектура больше не желает мыслить себя в объемах, стилях, вообще - в материи. Она идет вслед за компьютером, но при этом все время оглядывается на матушку-природу. Город будущего представляется как компьютеризированный город-сад (город-огород, город-поле, город-море наконец - недаром Венеция, в которой современной архитектуры нет и быть не может, принимает Биеннале). Или все сразу - например, город-корабль-сад: именно такая штука в исполнении Маурицио Нануччи приплыла к причалу Арсенала в первый день Биеннале.