0
1248
Газета Культура Печатная версия

07.07.2000 00:00:00

Женщина на троне

Тэги: Яновская, режиссер, кино


Яновская, режиссер, кино Режиссер выходит на аплодисменты.
Фото ИТАР-ТАСС

КАКОВО это - быть женщиной-режиссером во времена, когда и мужчин-то режиссеров все меньше? И профессия, которая после высот и откровений только что завершившегося в России, "отплывшего" в историю и вечность Великого театра Товстоногова, Эфроса, Любимова, Ефремова, сегодня все чаще подвергается сомнению. И авторитетные люди - актеры и критики говорят и пишут об издержках режиссерского театра, о необходимости возвращения "актерского театра" хотя бы на время, чтобы восстановить нарушенное равновесие "свободы-несвободы" артиста. Так мало в нашей и мировой театральной истории женских режиссерских имен!

Стихия Генриетты Яновской - режиссерское "сочинительство", "авторство", столь неистовое, что нужен малейший повод - чаще всего какое-то слово или фраза в тексте драматурга, - чтобы фонтан ее фантазии заработал. Если бы можно было составить "кардиограмму" ее спектаклей, рисунок представлял бы собой сплошные пики-протуберанцы, вздымания из слов, вознесения над словами. Ровной линии (для человека означающей смерть) почти не нашлось бы. Оттого, что умнейшая Яновская великолепно говорит и слушать ее наслаждение; оттого, что сама она может логически сформулировать и объяснить все в своих непростых спектаклях, за ней и за ее мужем, режиссером Гинкасом, закрепилась репутация рациональных (даже холодных) художников. Впечатление ложное. При ближайшем знакомстве с Яновской, в особенности на репетициях (куда она, вечно в себе не уверенная, мучающаяся сомнениями, не желает пускать посторонних), очевидно, насколько она человек стихии; страстно верующий, захваченный миражами своих образных видений, способный увлекать актеров собой.

Веселое действо юбилейного "капустника" продемонстрировало присутствующим, чего достигла труппа заштатного некогда ТЮЗа за годы "правления" главного режиссера Яновской: сколько здесь молодых красивых лиц, чистых голосов, одушевления и веры, настоящего мастерства. "Капустник" был до странности похож на спектакли Яновской. В монтаж реплик, песен и танцев вдруг вторгались паузы безмолвия. Тогда в веселый, пестрый карнавал вплывала и воцарялась на мгновение печаль, органическая у Яновской с ее трудной в молодые годы судьбой, все еще не изжитой, не оконченной в памяти. Нынешнее время смуты, нечистоты и колебаний кажется ей благом, потому что есть свобода и есть работа. Двадцать лет она не имела ни того ни другого.

Ее спектакли в Ленинграде, Пскове, Минске, Иркутске имели большой успех, который, однако, ничего не решал и не поправлял. Все ее спектакли были долгожителями. ("Вкус меда", например, в Ленинградском Малом драматическом прошел около 800 раз.) В те годы будущая знаменитость Яновская, которая с булгаковским "Собачьим сердцем", "Грозой" и другими постановками эпохи московского ТЮЗа объедет множество стран, станет лауреатом российских и международных премий, получит мастер-класс в Лондоне и Германии, осуществит спектакли в Финляндии, одну за другой вязала кофточки на продажу, а летом под Ленинградом, на Карельском перешейке, собирала грибы, чтобы, высушив их, кормить семью зимой.

Тогда кончилась, прекратилась Яновская - веселая, легкая, озорная, уверенная в себе. Та, что изображена на давней студенческой фотографии в эпизоде из знаменитого выпускного спектакля товстоноговского режиссерского курса "Люди и мыши". Семь бородатых и безбородых мальчиков, будущих режиссеров, и она одна. Лежит то ли на стволе дерева, то ли на доске, ярко красивая, с падающей до полу гривой великолепных волос, вытянув носок изящной, с высоким подъемом ножки.

Тогда появилась Яновская - недоверчивая, жесткая, деловая, допускающая к себе немногих, раздражающая людей нетерпимостью и категоризмом.

Из замечательно талантливого режиссерского выпуска Товстоногова 1967 года творчески уцелели, состоялись только они с Камой Гинкасом. Может быть, потому что их было двое.

В двадцатилетие своей режиссерской "полубезработицы" она отучилась ставить легко, быстро и много. Отчего страдают ее актеры, не проходящие в звезды из-за "малоспектаклья" (и неучастия в кино); мучается, угрызая себя, она, по крайней, болезненной своей честности не желающая повторять расхожую отговорку нынешних театральных ленивцев, что дело-де в скудости отпускаемых театру постановочных средств. У нее - только в смуте душевной, в утраченном в борьбе и страданиях моцартианстве. (Добавляю от себя: еще и потому, что она ж е н щ и н а-режиссер.)

"За двадцать лет, когда возможность высказаться была редкой-редкой, организм настроился так выкладываться в одном, отдельном спектакле, что внутри после этого остается выжженность. После каждого спектакля я сожженная, умершая...

Я выпустила "Грозу". Был очень большой успех. Я хотела начать репетировать новую пьесу завтра же. Мне хотелось срочно что-то делать. Вот немедленно, вот сейчас. Все равно, лишь бы снова начать репетировать. Я даже жалею, что не схватила первую попавшуюся сказку и за три месяца не поставила ее. Но случился Камин инфаркт, Камина операция на сердце. Я потом пыталась вспомнить, что было за все это время. Врачи мне говорили, что каждый прожитый Гинкасом после операции день дает 2-3% надежды на жизнь. Но он, выйдя после этой операции на сердце, стал репетировать, как сумасшедший, четыре или пять спектаклей сделал за год. А я не могла... У меня выжглось внутри. Я просто подыхала".

Яновская и сейчас живет непросто, с отчаянием и страхом за единственно близкого в огромном враждебном мире человека, сердце которого почти разорвалось три года назад, а возвращение к творчеству стало едва ли не чудом: с одиночеством в душе и тоской по единственному сыну, живущему вне России, выбравшему религию, а не театр, где он талантливо начинал режиссером и драматургом. Сын захотел такую судьбу, и родители - атеисты, евреи и русские режиссеры, никогда не мыслившие об эмиграции, не сочли для себя возможным препятствовать ему.

В ТЮЗ Яновская ворвалась подобно урагану, изголодавшись по свободному творческому полету. В замечательный свой дебютный спектакль - по повести Булгакова "Собачье сердце" - вложила всю себя: страсть и горечь, невероятный для женщины ум, жизненный опыт и знание российской истории. Ничего женского (ювелирного, изощренно изысканного) не было в этом мощном спектакле противостояний, где ухал духовой оркестр, полыхали алые революционные стяги, щерился в зал человек - пес, сотворенный "первой в мире" невиданной хирургической операцией (революцией), под деревянным протезом матроса-гармониста хрустел черный снег - пепел, а напоминанием о красоте, о вечной гармонии вплывали в пространство сцены божественные мелодии вердиевой "Аиды", бесшумно придвигались из глубины, запеленутые в золотые мантии, то ли прекрасные люди древности, то ли ожившие статуи египетских богов.

На дворе стоял 1987 год. Время насквозь политизованное и неустановившееся. Время Горбачева. Коммунисты оставались в силе. Публично оскорблять Революцию - "светлый миф" и "всепожирающий молох" было опасно. На премьере справа от меня сидел с семьей вернувшийся из "горьковской ссылки" академик Сахаров, любознательно и увлеченно тянул к сцене свой вечно не взрослый профиль. А слева сидел тогдашний замминистра культуры, считавшийся "либералом" и "романтиком". У него в глазах стояла тоска: "Взять бы автомат в руки и полоснуть по участникам кощунства..."

Между тем Яновская вовсе не ставила политического спектакля. Это смутно чувствовалось тринадцать лет назад на премьере и стало неоспоримым за долгие годы триумфального шествия спектакля по сценам мира. В нем отсутствовал категоризм политического представления. Была невыносимая тягость бытия. Этот спектакль - первенец возродившегося ТЮЗа, особенно дорогой Яновской (она не любит определений "программный", "главный"), восходил к "горизонтам трагедии", в которой нет виноватых и правых, а виноваты все: и политический "балабол", бездельник Швондер, и "лично честный", "персонально гуманный" чекист-интеллектуал из Большого дома, и прекраснодушный гений медицины профессор Преображенский, гоняющийся за миражами исчезнувшего мира - от неукраденных калош, вымытого туалета до музыки Верди; и даже ужасный и несчастный человек - пес Шариков (отнюдь не просивший родить, создать себя на небывалой, "первой в мире" операции).

Впоследствии так и будет в спектаклях Яновской: таинственное колебание жизни, непростота, неокончательность оценок человека и жизненных коллизий.

Чеховский Иванов в радикальном режиссерском решении известной пьесы явится полным сил, по-мужски привлекательным, чувствующим и живым; незаурядным и оттого - трезво зрячим. "Сверхсложная" Яновская (которой в единицу времени мало одного действия, как учили учителя, а надо три, пять, шесть), исполнитель роли актер Сергей Шакуров не забыли сказать и о самом простом, понятном в истории чеховского героя: о том, что Иванов больше не любит больную и некрасивую жену, что страсть к молоденькой Саше овладела им и что он, совестливый человек, страсти своей стыдится. Вовсе не одиночество станет проклятием для этого Иванова. Напротив - уничтожение права на одиночество, на "уединенность", которую знали и ценили в России отцы и деды; мука человеческой толчеи, насильственной публичности в перенаселенном мире (та же в начале нынешнего века, что и сейчас). Яновская усилит ощущение, удвоив некоторые из персонажей спектакля, населив его близнецами Иванова. Они будут постоянно толкать, задевать, развлекать, пугать, вторгаться в его покой и раздумье.

Режиссер и актер не скроют жестокого эгоцентризма чеховского героя, проклятия его славянской рефлексии, склонности к позе, актерству, к горделивому "гарцеванию" среди ничтожных (или скромных?) домочадцев. Двойственность обнаружится и в том, как представит Яновская мир, окружающий Иванова. То ли повторявшийся в старой России каждое лето дачный ритуал с любительскими спектаклями, ужением рыбы, стрекозами и комарами над прудом? То ли миражный и жалкий карнавал масок, ряженых, механических манекенов в воображении уже больного душой Иванова? Постоянный, длящийся много сезонов союз Яновской (и Гинкаса) с художником Сергеем Бархиным (волнующий повтор знаменитого таганского дуэта Любимов-Боровский) побуждает к работе наше воображения. Нам решать: то ли мы в зените жизни и в зените лета, в сосновой роще, где тень прозрачна и не спасает от жара, а воздух сух, напоен запахами, щебетом, стрекотанием (художник и режиссер особо потрудились над "тенью")? То ли все кончено и мертвое железо, ржавчина проникли и съели жизнь?

В последнем своем спектакле, также увенчанном наградами, в "Грозе" Островского, Генриетта Яновская снова утверждает не средний жанр - драмы, а высший, предельный - трагедии. Нет ни "темного царства", ни "луча света". В рыжей девочке Катерине (Юлия Свежакова), завороженной мучительной сладостью снов, то тихой, то бедовой, то буйной, вот-вот должна родиться женщина.

"Это совершенно другая история. Это история о нормальных людях. Не злобных. Для меня очень близких, бесконечно ищущих себя, своего соответствия с миром, с "вертикалью" мира, а не с горизонталью, на которой мы живем. Дикой говорит: "Гроза нам в наказание посылается, за грехи наши, чтобы мы чувствовали..." И он каждую грозу так переживает... Я еврейка, но я человек России... У меня странное, жгучее ощущение дуализма, дикой муки, которое все равно есть в России. Никуда от этого не деться. При всем многостолетнем христианском способе - думать, языческий способ - чувствовать. И вот это раздирание - есть основа всего в "Грозе". Основа трагедии. И в Катерине это тоже есть".

"Гроза", о постановке которой мечталось с молодости, а замысел которой вынашивался чуть ли не тридцать лет, - спектакль не дискуссионный, а свободный. То ли лукавя, то ли всерьез Яновская уверяет, что рада собственной "необразованности" и прежних трактовок "Грозы" попросту не знает (например, опытов русского символистского театра 1900-х годов, видевшего в пьесе Островского не драму, а мистическую трагедию). Она умеет читать пьесы свободно, со всей своей нетерпимостью и категоризмом отбрасывая штампы хрестоматийного, школярского восприятия.

В сознании поколений Кабаниха всегда была стара, грозна, идолоподобна, деспот своим домашним. У Яновской и актрисы Эры Зиганшиной - худенькая рыжеволосая (случайно ли сходство с рыжей Катериной?), она вовсе не стара - женщина "в расцвете", как говорили в старину, и не "идолица", а уважаемая в Калинове (самого Дикого умеет "разговорить") Марфа Игнатьевна Кабанова; глава семьи, хранительница очага, мать, любящая детей: Варвару и Тихона. Женским, материнским, острым глазом видит она исходящую от рыжей девочки-невестки опасность и то, что не любит Катерина Тихона. А Тихон в спектакле Яновской телом статен, даже красив, и незаметно, чтобы пил чрезмерно. В разговоре с Кулигиным о грешнице жене говорит с жалостью и добротою.

У Тихона Кабанова (Игорь Гордин) слабый характер. Но и у Бориса (Максим Виторган) - высокого, в белом городском пиджаке - тоже слабый. Один мужской тип. Но Тихона Катерина не любит, а Бориса готова любить, сама себе его выбирает.

В Варваре (Виктория Верберг) диковатая, степная, волжская сила. Варвара и старше Катерины, и сильней. Не веселая, а яростная, опасная, когда разъярится. Но ведь ходит за девочкой-невесткой неотвязно. И вдруг (не по Островскому) повторяет за ней, спрашивает возлюбленного - Кудряша: "Отчего люди не летают?" Тоже хочет Катерининых чудных и греховных снов, ее полета?

В каждом персонаже новой "Грозы" почти пугающая новизна, двойственность, колебание хорошего и дурного, божеского и греховного.

Критика сбилась с ног, пытаясь определить, какой смысл, какую идею вложила Яновская в образ Катерины. Разноголосица мнений в критических статьях невероятная. Одни увидели русскую мадонну в платочке и лапотках, ото лба которой исходит сияние; другие - чуть ли не дьяволицу, юную и рыжеволосую; "козлоногую", прыгающую на ножках-копытцах; пятые и шестые - девочку-подростка, услышавшую первый зов плоти. Чего хотел режиссер? Думается, всего этого и хотел в "канонической", "закоснелой" за полтора столетия роли.

Типичный и узнаваемый у Яновской, монтажный, аттракционный, спектакль "Гроза" принадлежит "авторской режиссуре", которую сегодня ругают, в которой видят угрозу для театра, для великой театральной литературы, но в особенности - для актера.

В "авторских" спектаклях Яновской, безусловно, есть перенасыщение режиссурой. Прозрачное и легкое, веселое стихотворение С.Маршака "Мистер Твистер", растянутое в двухчасовое действо, почти исчезает под тяжестью введенной в спектакль лагерной и сексотной темы. Каре из шести рядов серых зековских ватников нависает, отрезая воздух пространства. Сценография Бархина (сама по себе великолепная, трагедийная) имеет лишь слабое касательство к пестрому, музыкальному, "заводному" зрелищу на планшете сцены. Режиссер и художник смещают время, меняют цвета времени, ибо в "энтузиастические" 30-е годы советская нищета камуфлировалась не в серый, а в снежно-белый цвет дешевого хлопчатобумажного полотна, в парусину вымазанных зубным порошком туфель.

В "Грозе" тоже время от времени хочется подудержать режиссера, чтобы дал он "раздышаться" актеру, позволил постоять просто, с вольно опущенными руками и чтобы текст Островского не "рвался", не делился на "аттракционы", пробеги, взмывания персонажей в высоту, а звучал бы во всей своей красе, музыкальности и поэзии.

Однако "авторский театр" режиссера Яновской - особый случай и лучшее из того, что на этом направлении мы сегодня имеем. Свобода и своеволие здесь редко переходят во вседозволенность. Отношения режиссера с автором и пьесой прихотливы и сложны, но это не отрыв от текста и не небрежение к нему. Это поиск новой содержательности, а следовательно, и формы. Серьезная побудительная причина режиссерских фантазий всегда ощутима. В черном пространстве "Грозы", открытом до рабочих мостков-балконов под колосниками, присутствует не только вертикаль высоты (куда уносится Катерина, откуда гимн во славу Грозе кричит безумец Кулигин), но и вертикаль с м ы с л а. Еe зримые метафоры-аттракционы не только увлекательны и выразительны, эстетны, то есть "сверхкрасивы", они просты, доступны и легки в усвоении. Их не надо разгадывать, как ребусы. Ясно, что зеленые ветки в руках Катерины, Варвары и старшей Кабановой при первом их появлении на сцене; легкий, упругий шаг женщин - знак весны, дуновение воздуха и света в черном и замкнутом пространстве спектакля. Ясно, что, едва спросив: "Отчего люди не летают?" - белая Катерина разбежится и прыгнет ступнями о стену. Детство не кончено в ней, а дети летают во сне и наяву. Ясно, зачем по жестяному желобу с текучей водой за минуты до гибели Катерины поплывут бумажные кораблики с зажженными свечами, маленькие "поминания", погребальные знаки, еще до того как прошлепает босыми детскими ступнями по воде она сама, пойдет навстречу нестерпимому неземному сиянию, с блаженной улыбкой - в смерть. Такие "фантазии" не рождаются "головой", начитанностью, книжностью (хотя Яновская - человек читающий, культурный, петербургских "корней и кровей"), но сверхсознанием, интуицией и тайной.

Режиссер "par exellense" - то есть "по преимуществу", от природы, от Бога (хотя фильм Алексея Германа "Хрусталев, машину!" в крошечном эпизоде человеческого безумия, верности и любви дал нам почувствовать, какую замечательную актрису в Яновской мы имеем или - теряем), Генриетта Наумовна не основательница, а восстановительница Московского ТЮЗа, перед ее приходом полтора десятка лет пребывавшего в забвении и прозябании. Впрочем, назвать

ТЮЗом похорошевший, с новым фасадом маленький театр в Мамоновом переулке, куда вот уже тринадцать сезонов рвутся вся Москва, и Петербург, и страна, и бесконечные иностранные гости, будет не совсем верно. Яновская работает на "смешанную аудиторию". Много раз она объясняла, что хочет, чтобы по субботам и воскресеньям в ее театре, как и во всех театрах, шли замечательные спектакли для самых маленьких, а в остальные дни недели ее актеры играли бы все и для всех. Она категорически против возрастных ограничений и разграничений в театре: "Здесь его гибель и гибель актеров. Нельзя изо дня в день играть только для детей, быть специфическими детскими артистами... В зрительном зале, который заполняют по разнарядке, по программе коллективных - всем классом посещений, вообще играть м у к а. Недаром в свое время из Московского ТЮЗа ушли талантливейшие Чурикова, Ахеджакова, Остроумова, Дегтярева... Ролан Быков тоже ушел, даром что обожал детей".



Комментарии для элемента не найдены.

Читайте также


Пентагон продолжает провоцировать Россию

Пентагон продолжает провоцировать Россию

Владимир Иванов

Черное море стало зоной особого внимания воздушной разведки Америки

0
262
Коалиция «За честные выборы» может объединить оппозиционеров

Коалиция «За честные выборы» может объединить оппозиционеров

Дарья Гармоненко

В оргкомитет совместных действий приглашены все партии, кроме «Единой России»

0
364
Несогласные пытаются оживить низовую политику

Несогласные пытаются оживить низовую политику

Дарья Гармоненко

Власть стала обращать внимание на оппозиционные муниципальные проекты

0
315
Конституционный суд признал право СКР на собственную экспертизу

Конституционный суд признал право СКР на собственную экспертизу

Екатерина Трифонова

Адвокаты не верят в объективность специалистов, связанных с правоохранителями

0
306

Другие новости

Загрузка...