Сергей Соловьев Проводить под патронажем мэра Лужкова конкурс на лучший фоторепортаж о Москве и пригласить для участия фотографов, считающих себя не столько корреспондентами, сколько художниками, - пойти на преднамеренную провокацию. Ведь большинство фаворитов Ольги Свибловой рассуждают примерно в одном ключе: "Москва златоглавая и парадная годится лишь для отчетных альбомов и мэрских постеров. Мой город в них не вписывается". В итоге из почти четырех тысяч снимков, представленных на конкурс, 662 отобранных для финала показывают если и не откровенно маргинальную столицу (хотя имеются бомжи, кавказские рынки, панки, с одной стороны, и новорусские забавы, с другой), то совсем не такую, какой она видится в перспективах Генерального плана.
Первый удар по открыточному виду наносит архитектура. Естественно, безбашенная: один за другим идут конструктивистские балки и параллелепипеды. По контрасту с исконной округлостью продвинутая фотография видит Москву в ракурсах хайтека (серия мостов Михаила Розанова или космические стрелы монумента у ВДНХ Александра Абазы). Даже исконно московские виды обыгрываются в таких формах, чтобы показать их несолидность или утопичность: целый зал снимков, сделанных в летнем дыму, в котором даже Кремль выглядит хрупким и пикториальным, или серия Натальи Логиновой "Третий сон Юрия Михайловича" - кислотные виды возведения окружной автодороги. Можно ли, например, отнести к номинации "Архитектура" эффектный репортаж о сносе "Интуриста"?
Столь же эфемерны, как и город, его обитатели. Тон задает серия Игоря Мухина с портретами кумиров новой московской интеллигенции: от Земфиры до Акунина с типично мухинской провинциальной интонацией. Имеются, конечно, десяток гламурных картинок звезд на диванах и у машин (Марк Штейнбок), но они уже проходят по категории "сладкая жизнь" - клубного загула. Москва превратилась в столицу безымянных и безродных призраков: вместо статного труженика - несущийся в метро прохожий, вместо старичка на скамейке - игроки ипподрома, вместо молодой смены - одинокие фрики.
Репортажность в прямом смысле слова (предполагающая обязательную социальную остроту) нашла место на втором этаже, целиком отведенном снимкам по горячим следам "Норд-Оста". Здесь уже достоинства художественного кадра уступают место журналистскому цинизму. Вместе с тем еще сильнее подчеркивается образ Москвы как точки притяжения всего самого витального (в том числе и смерти). После обезумевших родственников заложников "Норд-Оста" третий этаж погружает в птичий рынок и нечеловеческую пластику Николая Цискаридзе (серия гламурных портретов балетного танцора).
Выбирать даже из той небольшой части выставленных работ лучший репортаж о Москве представляется таким же нереальным, как и тот город, что этой серией описывается. Кураторы возлагают немалые надежды на "приз зрительских симпатий", выдаваемый после анкетирования.
