Григорий Заславский Настоящий бум японских закусочных и ресторанов, случившийся в последние годы в Москве, все эти бесконечные суши и сашими, которые можно купить теперь у нас на каждом углу, закономерно привели к тому, что на премьеру было не попасть. А может быть, суши-бары здесь и ни при чем.
Как бы то ни было, к уже известным нам достоинствам японской кухни, сакэ и некоторым, чаще всего весьма приблизительным сведениям о японских трехстишиях и пятистишиях теперь мы смогли прибавить еще и представление об оригинальном традиционном японском театре "Кабуки" (за это - спасибо организаторам Чеховского фестиваля, в афише которого в этом году кроме "Кабуки" еще и спектакли театра "Но", и японская версия "Сирано де Бержерака" в постановке Тадаши Сузуки).
* * *
Конечно, было бы немалым преувеличением сказать, что увиденное позволило разобраться в тонкостях традиционного японского театра или оценить достоинства стиля "Кабуки". Пожалуй, и тут (как в уже упомянутых выше блюдах японской кухни) нам достаточно удовольствия от церемониала, и экзотичность зрелища, увы, чаще всего так и остается первой и единственной радостью от представления.
Завораживает размеренность действия, даже действа, что - в отсутствие иных сравнительных рядов - машинально вызывает в памяти вид и философический дух японской чайной церемонии, открытой европейцу внешней своей красотой. Но уже вкус чая, японского зеленого чая, разумеется, откроется только любителю. Все кажется необычным, все - красиво: и то, как вручную раздвигается блеклый, хотя и разноцветный занавес.
Речь, похожая на распев. Мелодия японской речи, в которой - во всяком случае здесь, в "Самоубийстве влюбленных┘", - с самых первых слов, с первых нот заключена и слышна трагедия. И музыканты, которые то прячутся за ширмой, то выходят на сцену, эту неизбежность, кажется, и пытаются нащупать и сыграть.
Наверное, было важно знать, что привезенный спектакль относится к стилю Камигато Кабуки и что в нем нет места для импровизации, так что, вероятно, эту самую сказку в неизменном виде играют десятилетиями (точно такой ее видели зрители прошлого, а может, и позапрошлого века), что в "Кабуки" все роли - женские и мужские - играют мужчины, а в данном представлении роль прекрасной влюбленной играет Накамуро Гандзиро III, актер, который имеет титул "Живое национальное достояние". Все это, конечно, важно и интересно.
Но эти детали не нарушают герметичности зрелища, а в этой его закрытости, пожалуй, и заключена главная привлекательность. Хотя чего, собственно говоря, непонятного: он любит ее, она любит его, его обвиняют в подлоге, он, не в силах пережить навета, готов умереть, она готова умереть вместе с ним. Правда в конце концов проясняется, но предотвратить самоубийство уже невозможно. Все ясно. Тем более что сверху, над сценой, бегущей строкой спектакль сопровождают субтитры.
Краски кажутся слишком яркими: для того чтобы зрелище соответствовало нашим представлениям о древней красоте, ему бы - нам кажется - пристало облечься в блеклые, выцветшие от времени тона. Но японцы едва ли бы стали делать что-либо специально для туристского удовольствия - в том, что касается национального достояния и старых традиций.
И все-таки "Кабуки" трогает. История, больше похожая на сказку. Простая - именно в силу традиции и старины.
Она трогает до слез.
Сказка, в которой нет волшебных помощников, которые бы удержали героев от смерти. Но смерть и не мыслится героями как развязка и расставание. Правда, умирать от этого не становится легче. И вот тут забываешь - и даже лучше было бы этого вовсе не знать, - что артисту, который играет влюбленную гейшу, за шестьдесят: в его движениях грация, скованная кимоно, кажется еще прекраснее.
"Чему подобны идущие на смерть? Они, как иней на дороге бренной, тают с каждым шагом". Наше евразийское ухо чутко ловит печальный стих. Про "жизнь есть сон", про иней. Нам нравится эта немногословная японская лирика, в которой трагедия умещается в трех или пяти строках (умению довольствоваться малым пространством можно восхищаться, но перенять его, конечно, не получится).
Тот, кто сочувствует, наверное, и понимает?
