Григорий Заславский
'Карамазовы' в Театре имени Маяковского напоминают череду клипов.
Фото Михаила Гутермана
Открытие сезона в Театре имени Маяковского совпало с давно обещанной премьерой "Карамазовых". А премьера - с днем рождения Игоря Костолевского. Посмотреть и послушать, как нам обустроить Россию "по Достоевскому", и поздравить Костолевского с 55-летием, накануне которого ему поручено было сыграть Ивана Карамазова, приехали министры Герман Греф и Михаил Швыдкой и другие более или менее известные и официальные лица.
Сергей Арцибашев, художественный руководитель Театра имени Вл. Маяковского, снова не ошибся. Когда он только-только переступил порог подчиненного ему академического театра и объявил о намерении поставить "Братьев Карамазовых", некоторые критики тут же поспешили с выводами: не справится, выйдет неимоверная скука. Премьера все эти опасения и даже вполне естественные ожидания опровергает: полный зал, причем после антракта публики не становится меньше. За происходящим на сцене полудетективным-полумелодраматическим сюжетом зрители следят, затаив дыхание, будто бы и не знают, чем дело кончится. А может, и вправду не знают, хотя, не читав роман, разобраться в происходящем на сцене не так-то просто: автор пьесы Владимир Малягин посчитал, вероятно, что, если не перелопатить роман вбок и поперек, работа его просто не будет замечена и оценена.
Арцибашеву надо отдать должное: в отличие от других своих коллег, которые в одно с ним время стали главными режиссерами и художественными руководителями московских театров, он начал весьма энергично. За год ставит третий спектакль, в уже объявленных планах на новый сезон - еще два. Среди вышедших - аншлаговая гоголевская "Женитьба" (пусть и переделанная из собственного спектакля, идущего на Покровке) и "Банкет" Нила Саймона, также рассчитанные на зрительский успех. "Карамазовы" в этом ряду - спектакль, который непременно должен был стать еще и "высказыванием": к Достоевскому обращаются, когда есть что сказать. Но после телевизионного сериала по "Идиоту" (вышедшего в самый разгар репетиций в Театре имени Маяковского) стало понятно, что Достоевский годится и просто как рейтинговый автор, как мастер интриги и мелодраматических сюжетных ходов. Думая о России, он не забывает "крутить" сюжет.
После успеха телесериала "Идиот" аншлаг на Достоевском вроде бы уже не должен удивлять, однако уважение все равно вызывает. Все-таки полный зал собирается не на какую-то ерунду и, затаив дыхание, слушает разговоры о России, о Боге.
В пьесе Малягина, как и у Достоевского, о Боге говорят все. Не только Иван (Игорь Костолевский), но даже и Груша (Дарья Повереннова). Но на сцене (впрочем, как и в романе) его существование никак не подтверждено, зато наверняка известно, что "такие дела без черта не обходятся". Черта играет Даниил Спиваковский, он первый выходит на сцену, а затем - по мере необходимости. Вероятно, он мог стать рассказчиком, из уст которого мы получали бы "оперативную информацию" о сюжете. Но рассказчика, так много определявшего в "романных" опытах Художественного театра, в спектакле Арцибашева нет.
Весь роман перемонтирован в современном духе: сцены-клипы бодро сменяют друг друга, мелькают разноцветные костюмы, в нужный момент чья-то голова на мгновение показывается из люка, чтобы тут же исчезнуть, и крышка люка тут же с грохотом падает, чтобы очистить площадку для следующего аттракциона. И чтобы не было скучно. Вероятно, ту же цель преследуют и беспрестанные клубы дыма, а также и присутствие на сцене земных стихий - огня и воды (дождь льет из-под самых колосников, во всю высоту сцены, дважды в спектакле идет снег).
На сцене - высокие, в три этажа, белые монастырские стены, через которые и вытекает белый дым, точно прямо за этими стенами и начинается преисподняя (сценография Александра Орлова).
На расклеенных по городу афишах вызывало любопытство определение, следующее сразу после известной фамилии: "Карамазовы. Симфония страстей" - то ли продолжение названия, то ли определение жанра. Симфонии, правда, пока не получается. Музыки в спектакле действительно много (записанной - Альфреда Шнитке и живой - перед входом в театр публику встречает военный оркестр Московского гарнизона, на сцену выходит настоящий цыганский хор, поет и играет хор и оркестр театра и фолк-артель "Слобода". В игре актеров многоголосья недостает. Людей вроде бы много, а голосов со своей запоминающейся мелодией (не говоря о том, чтобы эта мелодия была дана в развитии) - раз-два и обчелся.
Чрезвычайность Достоевского, его страстность, предельность всех чувств передать удается, но разнообразия характеров нет. В Театре Маяковского для Достоевского не хватило актерских сил. Хорошо, конечно, что не стали приглашать со стороны, уподобляясь антрепризе, плохо, что своих не оказалось. Знаменитые по нынешним телесериалам и даже по кинофильмам артистки на сцене совершенно теряются, теряются их блеклые, а если продолжить музыкальную лексику - ненастроенные голоса. Ни Грушеньки (Дарья Повереннова), ни Катерины Ивановны (Олеся Судзиловская) пока в спектакле нет.
Александр Лазарев вроде бы весело, на аплодисментах играет старика Карамазова, стреляя глазами из-под нависающих махрами бровей, но даже не так давно - Игорь Кваша в спектакле Валерия Фокина "Карамазовы и ад" играл в этой роли еще и обольстителя, фигуру. У лазаревского Федора Паловича сладострастия нет совсем, он играет распад личности при отсутствии самого намека на личность, только клоуна и фигляра.
Но несколько хороших ролей заставляют говорить о художественном достоинстве спектакля. Это - Смердяков, которого играет Сергей Удовик, прежде, кажется, игравший у Арцибашева на Покровке. Это - Дмитрий Карамазов в исполнении Михаила Филиппова. И Филиппов, и Костолевский, который играет Ивана, роли свои получили, конечно, с некоторым опозданием, но игра и до некоторой степени структура спектакля эти прегрешения против истины оправдывают. Как говорится, хоть получили поздно, но - сыграли.
Пожалуй, событием можно назвать игру Костолевского - Ивана.
Привычный к ролям героев-любовников, Игорь Костолевский был "прописан" на нашей сцене и в кино по разряду утомленных славой интеллектуалов. В новой роли есть все, кроме всегдашней прежней неги, - ум Ивана находится в бешеной погоне за пугающей всех вокруг мыслью. Этой мыслью он иссушает свой мозг, из самого себя вытряхивает жизнь. Его Иван сродни пушкинскому Германну, и так же, как Германн, беспощаден и жесток к другим и к себе.
Метания Ивана здесь переданы в том числе буквально, так как все главные сцены и самые знаменитые и жестокие вопросы актер задает из зала, в то время как Алеша (Сергей Щедрин) слушает его, стоя на сцене. В том числе - и про слезу ребенка, когда в ответ на прямо поставленный вопрос кричит: "Расстрелять!"
"Иван - загадка", - говорит о нем Митя. Эту страшную и очень русскую загадку Костолевский и сыграл. О России, как и о Боге, в спектакле, как и у Достоевского, здесь тоже говорят все кому не лень. О том, как любят ее, а еще больше - как ненавидят. Поскольку "все настоящие русские люди - философы".
