Григорий Заславский «Три высокие женщины» по одноименной пьесе Эдварда Олби (так преподносится название на афише) – из тех редких спектаклей, которые можно порекомендовать любому знакомому. Наверное, таким и должен быть настоящий коммерческий театр, вся коммерция которого сводится к повальному успеху у публики.
Даже странно, что в России пьесе долго не везло: ее давно уже перевели на русский, и даже не единожды. Брались репетировать. На протяжении нескольких лет вынашивались планы дать роль старухи Марии Мироновой. В последний раз пьесу ставили в Москве год или два назад, с известным постановщиком и несколькими знаменитыми актрисами на афише. Даже нынешнюю премьеру не сразу взяли в репертуар Театра имени Маяковского, одинаково родной и для ученика Андрея Гончарова, режиссера Сергея Голомазова, и для примы Маяковки Евгении Симоновой. А до того месяц или два от случая к случаю играли на сцене театра «ГИТИС» в маленьком подвальном зале в Гнездниковском переулке. Этот случай позволяет заключить, что антреприза не всегда только разрушает и размывает великие традиции – бывает, она же способна эти самые традиции принять и выносить, подобно «матери-донору», чтобы целыми и невредимыми вернуть счастливому родителю.
Несмотря на название, подразумевающее актерское трио, «Три высокие женщины» – это бенефис Евгении Симоновой, игра которой восхищает: сначала – феерическими подробностями в изображении малоподвижной и уже теряющей не только память, но и разум 92-летней женщины (все еще не старухи!), а потом – поразительной энергией, с какой она отстаивает правду своей героини. Быть победителем поручил ей сам драматург.
Пьеса Олби состоит из двух сцен: в первой мы видим богатую старуху, ее сиделку и помощницу ее адвоката, во второй все три предстают тремя ипостасями, тремя разными возрастами одной героини. Чтобы не путаться в именах, драматург их просто проиндексировал – А, B и C: С, пишет Олби, выглядит так, как выглядела бы А в 26 лет (Зоя Кайдановская), В – она же в 52 года (Вера Бабичева), А выглядит так, как выглядит в свои 92 (Евгения Симонова). Три монолога могли бы наскучить, если бы хоть чем-то напоминали друг друга (даже по жанру следующий не походит на предыдущий). Мы знаем, что речь об одном и том же, и героини – тоже знают, но мириться с этим не хотят. Даже А готова отказаться от прошлого, что уж говорить о том, что С не хочет быть ни брошенной мужем, ни оставленной сыном, ни той, которая запросто сходится с конюхом на конюшне, о чем безо всякого сожаления рассказывает В.
«Три высокие женщины» Олби посвятил памяти покойной матери. Для тех, кто знает историю самого Олби, личная интонация не вызывает сомнений: подобно сыну своей героини, он в молодости ушел из дома. И даже взял фамилию приемного отца. А теперь, на старости лет, таким вот макаром расплачивается по старым счетам: в пьесе только три героя, вернее, три героини и никто, кроме них, не имеет голоса для самооправдания.
В переводе Александра Чеботаря история не вызывает вопросов: эта пьеса о том, что у каждого возраста – своя правда, и у каждого – свои поводы для беспокойства и обид, и свои основания для прощения. Она о том, что смысла, наверное, как и счастья, на свете нет. Но есть покой и воля. Ибо самая свободная и самая сильная среди них – та, которой 92 года, та, которая самая одинокая (здесь Олби возвращается к истинам, открытым еще Генриком Ибсеном). Она пришла к мудрости земного, а пока не вечного упокоения – спокойного отношения к прошлому и к своим близким, к величию прощения. В ее всепонимании (в первую очередь – в понимании себя самой) нет старческого равнодушия, напротив, она все помнит, но не всегда добрая память не мутит ее разум. Просто судит она обо всем с высоты своего возраста (судит она действительно просто, в первую очередь потому, что лукавить ей не перед кем). Кажется, еще немного и в этой мудрости проступит холодность потустороннего взгляда. Если верить А, к 92 годам человек добредает до настоящего счастья.
И счастье, и старость Симонова играет с использованием самой совершенной актерской техники (в бытовой электронике такое совершенство получило название hi-end). Поковыряв в носу, рассматривает извлеченное из недр носа через бинокль; бесконечно забывает, что ее адвокат Гарри умер 30 лет назад и очередное напоминание переживает как сиюсекундное горе, утирая вечно слезящиеся глаза и слюнящийся рот. В репризу превращается выстраивание фиги, которую А, в подкрепление своих слов, складывает из пальцев сломанной и закованной в гипс руки с помощью плохо слушающихся пальцев второй, не сломанной и более или менее здоровой.
Если бы режиссер и сама актриса не притормаживали и не помнили, что «главная дорога» – впереди, роль Симоновой, наверное, утонула бы в бесчисленных «возрастных» подробностях. Но Симонова – умная актриса. А Голомазов – рассудительный режиссер, годы пребывания «в тени» не воспитали в нем комплекса режиссерской неполноценности.
Если не считать необязательных танцевальных вкраплений, режиссер старается сделать свое присутствие невидимым, человеческие истории для него важнее режиссерского самодовольства. Публика клюет на комические приманки, и режиссер берет ее «тепленькой», доводя к финалу до слез.
