Париж, невидимый город

Уильям Кляйн. Манифест «Экзистенция».

В Москве работает юбилейная, V Международная московская фотобиеннале. До июня на 38 площадках пройдут 129 выставок. Темы биеннале-2004 – «Город», «Идентификация», «Новые технологии». Фотографии Парижа представлены на биеннале традиционно сильно – это связано с изначальной дружбой Московского дома фотографии с парижским Maison Europeen de la Photographie и Центром Жоржа Помпиду.

Париж Гюго мы знаем гораздо лучше Парижа Расина. До изобретения фотографии события оставались в истории благодаря трудолюбивым художникам, дотошным летописцам и писателям с фантазией. А с появлением светочувствительных пластин рельсы исторической хроники стали значительно более гладкими.

Нынешняя Фотобиеннале предлагает богатую россыпь фотографических взглядов на Париж. И все равно город ускользает, остается «невидимым», по названию снимка Богдана Конопки в экспозиции «Париж глазами фотографов» в Новом Манеже. Привезенная коллекция Центра Жоржа Помпиду предлагает зрителю сосредоточиться на первой половине двадцатого века. В свой золотой век фотография активно участвовала в конструировании новой реальности, и на этом этапе ее роль была вполне созидательна. Рауль Осман («Соборы Парижа», конец двадцатых годов) следует проектному энтузиазму эпохи и провозглашает религию прогресса – мультиэкспозиционный коллаж помирил в одном кадре несколько конфессий. Пьер Яхан («Церковь Мадлен», 1945) разыгрывает спектакль негативного кадра: послевоенные горожане неспешно идут к воскресной мессе, только все в их мире стало черно-белым наоборот. Эли Лотар («Эйфелева башня», 1929) шлет привет Александру Родченко резкими ракурсами и форсированной перспективой. Брассай воспел двух негодных гаврошей в кепках набекрень – они вот-вот сплюнут сквозь зубы, эти обитатели советской «Педагогической поэмы» и межконтинентальных городских романсов. Светящееся «Бистро» Андре Кертеша (1927) в пестрых, нашлепанных на витрину рекламках, неуловимо опасное своим пустым нутром, предвосхищает атмосферу шедевров «нуар»-фильмов. Заплаканная набережная Сен-Дени Робера Дуано (1945), ободранный доходный дом «Лашо» Маскле, набитый под завязку радостью и горем, девочка Эдуарда Буба со сбегающим по спине разбежавшимся венком из кленовых листьев, – Центр Помпиду не зря поделился лучшими образами города. А до выставки казалось, что любовь россиян к Парижу так неизменна и сильна, что больше уже и невозможно.

Париж англичанина Мартина Парра – цветной, крупноплановый, постерный. Сотрудник легендарного фотоагентства «Магнум» Парр изучал клише, связанные с той или иной страной, – преимущественно еду и манеру одеваться. Его рекламного размера французские улитки – два на три метра – пикантны и свежи, как едва проснувшаяся француженка, но призывного покупательского манка в них нет, есть еле слышный за кадром сентиментальный наигрыш аккордеона и игра камеры со смыслами улиткиного нежного нутра и твердого панциря как сути французского менталитета.

Париж Миммо Йодиче – чистый, предрассветный, холодный, пустой, морозно-серый. Из города как будто только что ушли люди, некоторых еще видно на горизонте, и кое-где заметны следы их присутствия – разбросаны стулья у Пале-Рояля, на Трокадеро ветер гоняет скомканные бумажки. Пусты окружная дорога и Центр Помпиду, Нотр Дам и Эйфелева башня, пусты ля Дефанс и ля Вилетт. Поскольку Йодиче смешивает исторический Париж с современным мегаполисом, хочется думать, что люди уходят из города регулярно в гигиенических целях – и городу дать отдохнуть, и себя проветрить.

Париж американца Уильяма Кляйна на этой Фотобиеннале – самый живой, грубый, грязный, сквернословящий, бьющийся в лихорадке карнавалов и забастовок. Улица, по Кляйну, – французу дом родной, тут происходит все важное и интересное. Демонстрации учителей, встречи ветеранов, гей-парад, горячая осень 68-го, переполненные городские автобусы близ Лувра, арабские бары, бал пожарных, забег официантов┘ Интимнее прочего неожиданно выглядят увеличенные и обрамленные контрольки, расчерканные красным и синим фломастерами («хорошо» и «плохо»). На контрольках – модные дефиле, которые от этого интимного соседства удачных и неудачных кадров становятся совсем близкими, «озвученными», донельзя приближенными – щекочут перья шляп, слепят стразы, пахнет сожженным щипцами волосом, потом и духами. 80 процентов из выставленного Кляйн никогда раньше не выставлял, может быть, зря: даже в проходных контрольках его Париж бурлит невероятно наваристым бульоном. А у входа в зал встречает-провожает набриолиненный, с накрашенными губами Серж Генсбур с сигаретой – как символ того Парижа, которому поклялся в верности Уильям Кляйн.