Григорий Заславский
Молодые актеры безо всякого грима играют в 'Долгой жизни' беспомощных стариков.
Фото предоставлено Новым Рижским театром
Если бы не широкое оповещение, событие следовало бы признать скромным: первый спектакль, «Долгую жизнь», играли в камерном пространстве «Сцены под крышей» Театра имени Моссовета, второй – без особого аншлага – в «Якут-галерее», которая с некоторых пор обитает в «Газгольдере», за Курским вокзалом. Но ажиотаж, как справедливо заметила директор Театра имени Моссовета, создать удалось. Публики «Под крышей» Театра Моссовета много не соберешь, но персональному составу аудитории позавидовали бы организаторы иных торжеств: посмотреть «Долгую жизнь» пришли актеры Евгений Миронов, Артур Смольянинов, режиссеры Андрий Жолдак, Дмитрий Черняков, Евгений Каменькович и его жена актриса Полина Кутепова, гендиректор «Золотой маски» Марина Ревякина (бывший гендиректор, худрук театра «Практика» Эдуард Бояков, отправился на «Лед», который в параллель играли в «Газгольдере»), ну, натурально, критики – в полном составе.
Судя по анонсам, зрелище должно было быть чрезвычайно насыщенным: «В спектакле «Долгая жизнь» речь идет о проблемах коммуникации, человеческого одиночества, взаимоотношений человека и мира».
Известно было, что речь в спектакле – о стариках, что без малого два часа молодые артисты, лишенные возрастного грима и прочих «подпорок», одной силой своего актерского таланта изобразят один день из жизни коммунальной квартиры.
Обыкновенная коммунальная квартира выгорожена и выстроена с подкупающей дотошностью. Вещи – старье, тот самый хлам, который других раздражает, а для стариков составляет какой-то важный, одним им ведомый смысл, – собирали для спектакля на улицах, по помойкам и свалкам, что-то – выкупали у рижских пенсионеров. Когда открываются окна, но света еще нет (действие начинается ночью, под утро), из квартиры в зал движется неподдельный, узнаваемый, неприятный запах старой жизни. Запущенной, прокисшей, несвежей. Звуки небрежной, на самом деле – не контролируемой явью жизни: храпа, несварения желудка, шепоты, всхлипы, пуки┘ Поначалу вызывает смех. Впрочем, в зале были такие, кто смеялся до самого конца, веселясь нелепости стариковских движений. Один из наиболее частых актерских фокусов, трюков: беспомощные попытки разбитых артритом пальцев найти очередной «убегающий» рукав. И так, и эдак, крутясь, как собака, пытающаяся поймать себя за хвост, как человек, пожелавший укусить себя за локоть. Пока кто-то близкий не приходит на помощь.
Старая жизнь – жизнь медленная. Двух часов хватает, чтобы изобразить скудость дел и суматоху явлений: туалет, неловкость и медленность просыпания и вставания, неряшливость быта, таблетка под язык, измерение давления, собирание утренней мочи в баночку и долгие, кропотливые сборы в поликлинику, кипячение белья. Налаженный быт. Пара стариков собирается на кладбище, вынимает из вазы накануне купленные две белых гвоздики (почему накануне? Неужели нельзя было купить на кладбище? Но так и бывает, старые люди готовятся ко всему заранее; вот и сосед шьет себе пиджак, в котором удобно будет лежать в гробу). Собирается, да так и не едет, поскольку сперва забыли захватить ключи, вернулись, присели, да так и не встали, значит, впереди – такое же долгое раздевание, цветы – обратно в бутылку из-под кефира, и т.д. На стене – фотография Хемингуэя и рядом – «Незнакомка» Крамского. Один – мастерит, за письменным столом выжигает на фанере русалку газовой паяльной лампой, другой – что-то фантазирует на стареньком, в хлам измученном синтезаторе┘ Бесконечная череда, тысяча ненужных, лишних движений, занимающих, вернее, заменяющих жизнь.
Очень узнаваемая жизнь, как будто бы наша, в отместку Зурабову – за его монетизацию, – придуманная, вернее, реконструированная во всех подробностях, да еще специально и сгущенная до невозможной крайности. Но в том и дело, что если рассуждать о спектакле в категориях политических, выйдет, что не в отместку это – Зурабову нашему или их аналогичному «узкому специалисту». Скорее – в поддержку и в оправдание. Потому что старики в «Долгой жизни» вызывают не сочувствие, а смех, раздражение, отвращение.
Можно вообразить, что режиссер так и задумывал – показать, что даже малосимпатичные и даже неприятные люди заслуживают сочувствия и сострадания. Но – нет сочувствия и сострадания в «Долгой жизни», места для этих чувств в спектакле лет. Скорее, естественней рождается раздражение: зачем они так неповоротливы, зачем надевают на себя пять кофт, когда наверняка достаточно и одной? Почему носят такие отвратительные и такие застиранные панталоны? Три комбинации? Жарят мойву, когда наверняка можно купить рыбу поприличнее?.. И т.д. Рыбу, кстати, жарят по-настоящему, вживе, так что дух стоит в зале почти невыносимый.
Впрочем, в этот момент первым делом вспоминаются похожие впечатления – правда, не от рыбы, а от мяса – из спектакля нидерландского театрального новатора Жерардьяна Райндерса. Но у нас ведь в новаторах ходят те, кого таковыми признают. Херманиса признали. Райндерса не заметили. С пиарщиками ему не повезло. И кому какое дело, что Райндерс жарил на сцене за десять лет до Херманиса? И добивался куда более впечатляющих результатов – театральных в первую очередь, а не обонятельных.
Да дело не во вторичности, хотя на каждый фокус из «Долгой жизни» можно поставить звездочку или номер и в ссылке сказать, где и когда это уже случалось в театре. И не в качестве игры, хотя играют молодые актеры классно. В данном случае важней всего, по-моему, смысл. А он очевиден: старики, по Херманису, никчемные люди. Вот – главная мысль, что вытекает из спектакля Херманиса. А ведь это не так.
