Григорий Заславский
Светлана Врагова: красиво говорить о жестокостях жизни.
Фото Алексея Калужских (НГ-фото)
В эти дни в Санкт-Петербурге отмечают 20-летие пьесы Людмилы Разумовской «Дорогая Елена Сергеевна», одного из первых шедевров Перестройки и Гласности – жестокая история самосуда, который устраивают учительнице повзрослевшие ученики. Самый известный московский спектакль поставила Светлана Врагова в родившемся тогда Театре на Спартаковской. О жестокости в театре, нужной и ненужной, – разговор с художественным руководителем театра «Модернъ» Светланой Враговой.
– Когда сегодня говорят о каких-то авангардных спектаклях, где какая-то новая жестокость, я вспоминаю вашу «Дорогую Елену Сергеевну». Можно, наверное, пролить настоящую кровь, это произведет впечатление, но к театру отношения иметь не будет. У вас жестокость была впечатляющая и одновременно – имеющая отношение к искусству. Скажите, вы пришли к этому сами или это был театр жестокости по рецептам Арто?
– Открыл театр жестокости все-таки Арто, тогда только-только начали говорить об этом, говорили все, а мы попытались что-то сделать. «Елена Сергеевна» четко шла по этому пути. Арто, мне кажется, из тех городских сумасшедших, которые мало чего добиваются в смысле театра, но теоретически вдруг, случайно или нет, чего-то постигают... Неслучайно такой театр возник после войны, когда человечество достигло немыслимой жестокости. Театр не может не реагировать на катаклизмы жизни. «Елена Сергеевна» возникла как отклик на новую жестокость конца 80-х. А сейчас я хочу понять, какие же катаклизмы существуют в новом мире, на которые реагирует новая драма? Это очень важно, пока это еще никто не сформулировал. Это продолжение театра жестокости? Скорее всего для России – да, а для Запада? Где философия этого театра?
– Если делать театр жестокости здесь, важно идти своим путем, но смешно открывать то, что давно открыто другими...
– Мне был интересен этот театр, но в СССР был запрет на театр жестокости, когда я училась в ГИТИСе, вообще нельзя было этого затронуть... «Елена Сергеевна» – это мой рассказ про то, что копилось годами, десятилетиями, как мы сидели за стеной, за решеткой. Театр жестокости – это моя жизнь, школа, где я училась, которую я вспоминаю с ужасом.
– Вас иногда упрекают, что редко ставите спектакли. Почему?
– Я не редко ставлю спектакли. Это кто-то придумал. Есть определенный критерий – не делать проходняк. Я могу поставить спектакль «Священный огонь» за шесть репетиций. Ставить спектакли я умею, а щелкать их – тем более. Деньги зарабатывать, если они кончатся, тоже заработаю. Я это умею и за это себя не люблю. Потому что мне нужно открывать некий театр каждый раз в себе. Я очень мучительно работаю – в «Елене Сергеевне» было шесть вариантов первого акта. Когда ставила первый спектакль в театре Пушкина, мне Костя Григорьев, актер, говорил: «Света, прекрати, ты уже все сделала». А когда спектакль был выпущен, не ахти какая история «Пятый десяток», он шел 600 раз. Все мои спектакли идут по 10, по 15 лет. Мне самой интересно, я прихожу и вижу – может быть так, но это примитивно, не интересно...
– Вам интереснее работать с тем, что вы уже поставили?
– Я придумываю свой театр Мрожека, театр Казанцева, театр Андреева, театр Разумовской. Если говорить о влияниях учителей, то, наверное, это Завадский и Вахтангов, его учитель. Вахтанговское внимание к внешней форме. Мне интересна резкая форма и ситуация, в которой человек на краю пропасти. Приблизительно, как на фронтоне МХТ, у Шехтеля, где вот-вот человека накроет волна. Или не накроет. Мне интересно человеческое состояние в период – либо жить, либо нет. Или психический перелом.
– Может, вам возглавить Вахтанговский театр?
– Зарежут. Мне хватает моего театра. Но Вахтанговский театр имеет массу граней, массу продолжений. Важнее для меня – не снижать уровень театра, поскольку я уверена: театр – часть базовой культуры, это в общем академия. Мне хотелось бы, чтобы слово «культура» из театра не уходило. Ведь и на дне человек может чего-то хотеть. Ищу про это пьесу.
– А почему не возьмете «На дне»?
– Надоело, это как либретто. Может быть, сейчас я не права – я, наверное, не права – надо ставить классику, надо приучить критику не к тому, что я показываю пьесы, которые никогда не шли или шли всегда с провалом – «Екатерина Ивановна» проваливалась, «Счастливое событие» не имело успеха – я всегда такие гадости делаю – мне всегда хотелось: а почему это завалилось, а не потому, что плохо написано, а потому что ключ не найден, там театр такой-то есть, давайте посмотрим, что там есть, такую исследовательскую работу проделаем. Может, «Лира»? И самой сыграть Лира, почему бы не быть женщиной Лиру? Когда мать отказывается от детей, может, интереснее, чем отец. Это утром мне пришло в голову. Сегодня сплошь и рядом матери отказываются, бросают своих детей. Мне еще неясно, осознала ли новая драма все это или просто пишет всякие страшилки, как мы в детстве: на черном-черном столе стоит черный-черный гроб... мы друг друга выпугивали насмерть. И теперь я читаю: девки все страшные, никакой красавицы, от них должно жутко пахнуть, все должно быть гнусно, чтобы кишки вываливались, – это инфантилизм. Наверное, в нем есть смысл, хотя смотреть уже противно.
– Какое у вас отношение к тому, что сегодня называется авангардом?
– Авангардный театр – это нечто новое, разрушение каких-то предыдущих форм. Ретроавангард – это уже другой авангард. Это авангард, который оборачиваясь назад – вот почему «Екатерина Ивановна» не получилась у Леонида Андреева во МХАТе, потому что они еще не владели навыками авангардного театра. Что принес авангардный театр в конце ХХ века – полную свободу. А то, что я сегодня вижу – как бы авангардное, все это было уже давно. Одно и то же Марталер поставил, потом пятый человек поставил, потом шестнадцатый. Что это за авангард, когда все за стеклом, в будках – это я видела по всему миру, когда люди сидят в пяти спектаклях в целлофанах, наполненных водой, голыми. У авангарда, оказывается, тоже есть штампы. Если сегодня кто-нибудь что-то новое откроет в человеке, что – не знаю, – появится новый театр, авангард.
– А к двадцатилетию театра вы поставите новый спектакль?
– И не один. Сейчас репетирую пьесу Разумовской «Домой» – все-таки Год ребенка.
– Может, лучше «Короля Лира»?
– Нет. Я жила в великой державе, потом я жила в замечательной демократической стране, почти ренессансной несколько лет, когда все понадеялись, что цензура ушла, коммунизм ушел, а потом выяснялось, что страна находится в точке невозврата, потому что дети выбрасываются на помойку. Честно говоря, я думаю, сегодня нет кризиса театра, есть кризис мысли. Интеллигенция превратилась наполовину, на три четверти в сытое лакейство... Могу ли я развлекаться театром и всякими такими глупостями? Если я не поставлю что-то о детях, это уже будет не мой театр, хотя я еще толком не знаю, какой это будет театр, авангард это будет или ретроавангард. Я должна поставить спектакль, в котором скажу: братцы, вместо того чтобы друг друга тусить, посмотрите – Россия находится в точке невозврата. Хотя, конечно, для карьеры, для сытых буржуа и приличной публики лучше что-нибудь такое-эдакое.
