Алексей Мокроусов
Набережная Невы у Успенского напоминает французскую гавань.
Есть люди, которым не везет хронически. Имя Алексея Успенского (1892–1941) в последние полвека вспоминали редко. Он погиб в ленинградскую блокаду в своей квартире от прямого попадания бомбы: вернулся из бомбоубежища за забытой на рояле книгой. Погибли почти все его картины, остались лишь рисунки, сохраненные ближайшим другом Николаем Тырсой. Восемь лет назад наследники Тырсы передали их в Вологодскую областную картинную галерею (другая часть наследия Успенского распылена между Русским музеем и частными коллекционерами). Благодаря усилиям Владимира Воропанова, директора Вологодского музея, там теперь хранится крупнейшая в мире коллекция петербургской графики начала XX века. Это особенно ценно с точки зрения наследия таких забытых авторов, как Успенский: перед войной его выставку собирался проводить Русский музей, но не успели. Сейчас выставку, включающую более полусотни листов, показывает московская галерея Ильдара Галеева.
В начале 20-х Успенский участвовал в работе петроградского Объединения новых течений в искусстве, руководимого Татлиным. Там же участвовали Тырса, а также Владимир Лебедев и Николай Лапшин – все они стали близкими друзьями.
В их кружке ценили современных французских авторов – не только Матисса, но и Альбера Марке и Рауля Дюфи. Город на Неве, увиденный Успенским, с его каналами и разливом воды у Петропавловки, чем-то напоминает их гавани и кораблики, спешащие из ниоткуда в никуда, в его графике неожиданно дышит море. Появляется ощущение того простора, что немыслим уже в мегаполисах, та легкость и необязательность движения, что свойственна вроде бы городам на пенсии, а на деле – тем уголкам человеческой жизни, что не так уж еще далеко удалились от Эдема. Что уж говорить о самом море? Крымский цикл оказывается одним из самых запоминающихся на выставке.
Другим его воплощением оказывается само человеческое тело: обнаженные натурщицы выглядят не просто штудиями, но чем-то большим, тем счастливо-легкомысленным, что оборачивается иногда настоящим признаком, проявлением свободы.
Увлечение французами в советской действительности 30-х – не самая лучшая охранная грамота для художника. Для Успенского таковой стали скорее его рисунки для сатирических журналов 30-х – «Бегемот», «Бич», «Смехач», в ставших ныне детской классикой «Сверчке», «Чиже» и «Еже». Карандашный портрет Шостаковича, иллюстрации к книгам Юрия Германа, Михаила Зощенко и Николая Олейникова – по этим работам, как по вехам, можно проследить линию его жизни.
Хотя официальным советским художником он стать не стремился, работы хватало. Успенский преподавал, например, в знаменитом Институте народов Севера (ИНС), где хоть и собирались готовить политработников, но откуда вышло немало мастеров примитивного искусства. В 1937 году на Всемирной выставке в Париже работы студентов ИНС произвели настоящий фурор; их выставили в павильоне Арктики и наградили большой золотой медалью.
Представлены на выставке и эскизы ваз Успенского, выполненные для Ленинградского завода художественного стекла – точнее, для экспериментального цеха, из которого этот завод позднее и вырос. Цех был создан в 1940 году по инициативе Веры Мухиной, писателя Алексея Толстого и Николая Качалова, который еще до революции руководил Петербургским стекольно-фарфоровым заводом. Поскольку Мухина жила в Москве и в Ленинград наведывалась лишь в перерывах между выполнением высоких госзадач, а Толстой лить стекло не мог, повседневной работой вместе с Качаловым занимались Успенский и Тырса. В 1997 году после закрытия завода его коллекцию удалось спасти, сейчас она находится в Елагином дворце в Петербурге.
Во многом бы, казалось, дело случая, как случайным можно счесть и то, что до наших дней дошло хоть что-то из наследия Успенского. Искусство вообще порой выглядит набором случайностей: куда-то вовремя пришел, с кем-то вовремя встретился, где-то оказался замечен. Но есть в этом списке одно не называемое обычно звено, определяющее путь и судьбу, и отчего-то все попытки назвать его талантом или расположением звезд обречены на неудачу.
